Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 107)

Решение было за Семаем.

В час обеда слуги подали говядину в медовом соусе, копченые колбаски с черным перцем, пирог из песочного теста с ягодами урожая прошлого года и соленые лепешки.

Семай ел, пил, рассматривал чертежи, а сам постоянно вспоминал губы Идаан, ее бедра, и как она прижималась к нему всем телом, и как плакала, но отказывалась объяснить причину своих слез, а он терялся в догадках и готов был многим пожертвовать, лишь бы понять, что заставляет ее так страдать.

Семай подозревал, что дело не только в том, что Идаан трудно примириться со скорой кончиной отца. Подумывал даже поговорить об этом с Маати, который не только старше, но и опытнее в том, что касается женщин.

Все эти мысли отвлекали от насущных задач, и Семай только спустя пол-ладони четко увидел направления, которые дадут хорошую добычу и не подвергнут штреки угрозе обвала. Размягченный Камень, как обычно, держался в стороне, то есть не возражал, но и не соглашался.

Распорядитель принял позу одобрения и благодарности и стал складывать разложенные на столе бумаги. Горный мастер втянул воздух сквозь зубы и вытянул шею, как будто надеялся внести какие-то поправки, пока чертежи не исчезли в сумке распорядителя, но в итоге тоже принял позу одобрения.

Затем зажгли фонари, и все обратились к широкому, похожему на черную зияющую рану отверстию штольни в склоне горы.

В шахте было прохладно и темно как ночью. В воздухе висела каменная пыль. Как Семай и предполагал, горняков в эту смену работало немного, их разносившиеся по штрекам приглушенные песни и лай собак только усиливали ощущение, будто все происходит глубокой ночью.

Шли молча – говорить было особо не о чем, – и Семай по привычке следовал схеме, которую держал в уме, но после второго неожиданного для него перекрестка сдался и решил просто следовать за распорядителем.

В горных выработках, как бы глубоко они ни уходили, в отличие от шахт на равнине, всегда было сухо.

Когда дошли до выбранного Семаем места, еще раз, на всякий случай, сверились со схемой. Тоннель здесь был узок, а гора над головой казалась больше небесного свода.

– Только не слишком размягчайте, – попросил горный мастер.

– Боги, да здесь же ничто сверху не давит, – возразил ему распорядитель. – Наслушался страшилок и ведешь себя как щенок, который ни разу в шахте не был.

Семай их не слушал, он смотрел на каменный свод, как будто мог видеть сквозь горную породу. Нужен штрек такой ширины, чтобы по нему могли пройти два человека с расставленными в обе стороны руками. И штрек этот должен направляться от места, где они стоят, сначала чуть вперед, потом под небольшим углом влево, а потом наверх.

Поэт представил этот тоннель.

Расстояние до поворота примерно как расстояние от розовой беседки до библиотеки. Далее – короткий отрезок, почти равный расстоянию от библиотеки до покоев Маати.

Семай сосредоточился и направил бурю в своем сознании по выбранному маршруту, неторопливо и очень аккуратно расшатывая камни.

Андат сопротивлялся – но не в своем телесном воплощении, это воплощение хмуро смотрело на каменную стену штрека, – а как нечто существующее в разуме поэта. Он изворачивался и толкался, но не так настырно, как мог бы.

Семай достиг намеченного поворота и, сместив внимание, начал продвигаться наверх.

Буря в сознании поэта скакнула вперед, она не желала оставаться в отведенном для нее русле и ширилась, как река в половодье. Скрипя зубами, Сэмай загонял ее обратно, пока каменный свод над головой не ослаб и не начал трескаться. Андат снова поднатужился, стремясь уронить гору на людей. У Семая по виску потекла струйка пота.

Распорядитель и горный мастер продолжали разговор в стороне, но на них нельзя было отвлекаться. Будь они чуть умнее, умолкли бы, чтобы ему не мешать.

Поэт остановился, собрал бурю в одной точке и сконцентрировался на всех идеях и грамматиках, которые изначально привязали к нему андата и которые удерживали это существо в плену у многих поколений поэтов.

Уняв и снова подчинив своей воле Размягченного Камня, Семай провел его по оставшемуся отрезку пути, а потом медленно и осторожно вернул свое сознание и сознание андата в ту точку, где они стояли.

– Семай-тя? – не в первый раз обратился к нему распорядитель.

А горный мастер смотрел на каменные стены так, будто ждал, что они с ним заговорят.

– Я закончил, – сказал Семай. – И со мной все в порядке, просто голова малость болит.

Размягченный Камень безмятежно улыбнулся. Ни андат, ни поэт нипочем не сказали бы этим двоим, как близка была смерть считаные мгновения назад. Семай не хотел, чтобы люди об этом узнали, а Размягченному Камню и в голову никогда бы не пришло откровенничать с ними.

Распорядитель достал из кожаной наплечной сумки миниатюрную кирку и ударил ею по стене. Металл звякнул, на камне осталась белая отметина.

– Левее, – сказал ему Семай и указал для верности рукой. – Вот сюда.

Распорядитель ударил снова, и в этот раз клюв кирки со звуком, похожим на хруст гравия под тяжелым сапогом, вошел глубоко в стену.

– Отлично, – сказал распорядитель. – Просто идеально.

И даже мрачный горный мастер удовлетворенно кивнул.

А Семай хотел одного – поскорее выбраться на поверхность, увидеть дневной свет и вернуться в город, а там добраться до своих покоев и улечься в постель.

Даже если без лишних разговоров тронуться в путь, и то вряд ли он окажется в Мати раньше полуночи, а до постели доберется, когда ночная свеча прогорит уже до половины.

На обратном пути мастер рассказывал забавные горняцкие байки, Семай улыбался, но только потому, что не считал нужным усложнять ситуацию, даже если каждый удар сердца болью отдавался в голове и спине.

Когда они выбрались из шахты на свет и свежий воздух, слуги немедленно подали на стол очень приличную и сытную еду: рис, кур, зарезанных здесь же, на руднике, жареные орехи с лимоном и сыр, расплавленный так, чтобы можно было намазывать на хлеб.

Семай устроился на складном стуле с холщовым сиденьем и облегченно вздохнул.

На юге можно было увидеть, как ветер уносит на восток от Мати из квартала кузниц жгуты дыма. Да, в этом городе никогда не угасает огонь…

– Когда вернемся, – сказал поэт андату, – сыграем несколько партий в камни. И ты проиграешь.

Размягченный Камень слегка пожал плечами:

– Я такой, какой есть. Обвини еще воду в том, что она мокрая.

– Кстати, я так и делаю, когда у меня вся одежда промокает насквозь, – ответил поэт.

Андат хмыкнул, но ничего на это не ответил, зато посмотрел поэту в лицо и нахмурился:

– Та девушка.

– А что с ней не так?

– Думается мне, когда она снова спросит, любишь ли ты ее, тебе стоит сказать, что любишь.

У Семая сердце подпрыгнуло и затрепетало, как испуганная птица, а выражение лица андата не изменилось, будто оно и вправду было высечено из камня.

В памяти Семая Идаан плакала, и смеялась, и закутывалась в простыни на его кровати, и безмолвно умоляла не отсылать ее прочь.

И в этот момент поэт явственно осознал, что эмоции, которые дарит любовь, так же остры, как те, что дарит печаль.

– Пожалуй, ты прав, – сказал он.

Андат улыбнулся, и в его улыбке можно было увидеть нечто похожее на сочувствие.

Маати разложил свои записи на широком столе, что стоял в глубине главного зала библиотеки, – здесь не так отвлекал непрестанный гул от боя барабанов и завывания труб.

На пути в библиотеку, притом что у Маати рукава были тяжелыми от книг и свитков, его трижды обнимали и целовали горожане или горожанки в карнавальных масках. И дважды ему в руки чуть ли не силой вкладывали пиалу со сладким вином.

Дворцовый городок Мати превратился в место всеобщего ликования, но воспоминания о поцелуях и объятиях не отпускали поэта.

Как же приятно было бы затеряться в толпе, найти, пусть случайно, женщину, которая захочет с тобой потанцевать. Быть с ней, владеть ею, отдаваться ей и дышать как одно целое.

Боги, он уже столько лет не был таким романтиком.

Маати вернулся к стоявшей перед ним задаче.

Данат.

Данату судьбой уготован престол хая Мати. И это он, скорее всего, распустил слух о возвращении Оты. Кому, как не ему, это на руку?

Следующий хай Мати, чья смерть уже подарила Семаю три поцелуя, может стать вторым подозреваемым.

Это только при условии, что поэт опустил бы руки и перестал копать дальше.

Но Семай не опустил руки, он опросил слуг и рабов обоих домов, и никто из них не припомнил, чтобы общался с кем-либо похожим по описанию на луноликого ассасина.

И никто из двоих братьев до прибытия Маати не посылал никому в город специальных распоряжений.

Маати поговорил с возможными недоброжелателями братьев, и вот что удалось выяснить.

Кайин Мати нездоров, у него проблемы с дыханием, лицо бледное, а глаза водянистые. У него слабость – любит затащить в постель молоденькую служанку, но ни одна из них не забеременела. Скорее всего, он бесплоден.