Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 106)

Она была еще слаба, но сумела встать из-за стола, и ни Адра, ни его отец не попытались ее удержать.

– Мне надо идти, – сказала Идаан. – Меня ждут во дворцах. Думаю, там до рассвета будут пировать и распевать баллады во славу героя.

Даая поднял глаза от чаши с вином и вяло улыбнулся. Адра принял позу уверенности, и старик опустил взгляд.

– Я верю тебе, Идаан-кя, – сказал Адра. – И поэтому отпускаю.

– Дело не в доверии: ты не можешь меня не отпустить, – парировала Идаан. – Ведь если я не появлюсь в дворцовом городке, это привлечет внимание всех, и в том числе моего брата. А нам это ни к чему, правда же? Все должно идти согласно традиции, и только так.

– Но запереть тебя здесь тоже было бы мудрым ходом.

Это было сказано в шутливой манере, однако Идаан видела, что ее жених еще не окончательно решил, как с ней поступить. И на миг перед ней возникла картина всей ее будущей жизни. Когда-то она действительно любила этого мужчину. Идаан еще помнила это. Она улыбнулась, и потянувшись к Адре, поцеловала его в губы.

– Мне просто очень грустно, – сказала она. – Все так печально, но я справлюсь. Завтра приду к тебе, и мы обсудим, как действовать дальше.

А за стенами дома Ваунеги горожане продолжали ликовать по поводу возвращения Даната. На улицах красовались сплетенные из цветов арки. По Мати, словно перезвон колоколов, разносились хоровые песнопения. Во всем чувствовались радость и облегчение, но в душе Идаан не было ни того ни другого.

Бо́льшую часть дня она ходила по празднующему городу, от пирушки к пирушке, и старалась, чтобы ее никто не задел, словно была куклой из сахарных волокон, которая может рассыпаться от одного толчка.

И только когда солнце зависло в трех ладонях на западе, Идаан наконец увидела того, кого так хотела увидеть.

Семай и Размягченный Камень сидели на лужайке в окружении дюжины утхайемских детей. Малыши нисколько не заботились о том, что на их шелковых одеждах останутся зеленые пятна от травы, а три раба с помощью кукол разыгрывали для них забавные сценки.

Рабы визжали, свистели и распевали песенки, а марионетки подпрыгивали, колотили друг дружку и разбегались в стороны.

Поэт сам, как ребенок, растянулся на траве, на коленях андата уместились две девчушки. Бесстрашные крохи сидели в обнимку, а Размягченный Камень выглядел довольным и снисходительно улыбался.

Завидев Идаан, Семай сразу встал и быстро двинулся к ней. Идаан уже в который раз за день улыбнулась и приветственно сложила руки.

И Семай, как ей показалось, единственный из всех правильно понял ее жест.

– Что-то случилось? – спросил он, подойдя.

Его глаза были темными, как у Адры, но в них не было холода. Это были глаза юноши. Заглянув в них, Идаан не увидела ни ненависти, ни боли.

Возможно, Идаан просто хотелось, чтобы это было так.

Улыбка слетела с ее губ, и прозвучал ответ:

– Нет, ничего.

Семай взял ее за руку. Сделал это там, где их могли увидеть посторонние – дети уж точно могли, – и она позволила ему.

– Что случилось? – уже тише повторил Семай.

Идаан тряхнула головой:

– Мой отец скоро умрет. – Голос сорвался, губы задрожали. – Мой отец умрет, а я ничего не могу… Не могу этому помешать. Слезы дают облегчение, но только когда я рядом с тобой. Странно, да?

8

Семай ехал верхом по широкой тропе, которая зигзагом поднималась в гору. Рудоспуск выходил прямиком из шахты, от середины склона снижался к самому подножию.

Как только тропа свернула к рудоспуску, Семай наметанным глазом оценил мощные балки и сваи, благодаря которым скат оставался ровным даже в тех местах, где склон был обрывистым.

Потом Семай посмотрел на юг, где башни Мати напоминали поднимающиеся к полуденному солнцу заросли тростника.

У него разболелась голова.

– Мы очень рады, Семай-тя, что вы решили к нам наведаться, – не в первый раз поблагодарил поэта старший мастер. – Ведь мы думали, в честь возвращения будущего хая горожане на несколько дней отложат все свои дела.

Семай воздержался от позы принятия благодарности: многократные повторы свидетельствовали о том, что признательность горного мастера пусть не фальшивая, но уж точно не вполне искренняя. Поэт лишь кивнул и направил лошадь в следующий поворот тропы.

Всего их было шестеро: Семай с Размягченным Камнем, старший мастер, распорядитель с чертежами и договорами в кожаной наплечной сумке и двое слуг, которые везли воду и еду. Обычно в такие поездки собиралась компания в два раза больше. Семай прикинул, сколько горняков сейчас находится в выработках, и почти сразу понял: ему без разницы, сколько их там. И снова принялся оценивать рудоспуск и заодно свою головную боль.

До рудника Радаани не ближний путь, так что из города они выступили еще до рассвета. Все было оговорено за несколько недель, а дела и деньги дают разгон, сравнимый с разгоном лавины, которую глупо пытаться остановить или хотя бы замедлить. Лавина может накрыть какой-нибудь город, но она направлена вниз, и только вниз. А вот для того, чтобы поднять в гору такое тяжелое изнуренное существо, каким себя ощущал Семай, требовалась иная сила.

Пока поэт предавался этим размышлениям, что-то в его сознании, словно третья, невидимая рука, изменило направление мыслей и заставило скомандовать:

– Хватит!

Распорядитель и горный мастер растерялись, а Семай не сразу понял почему.

– Это я не вам, – он указал на андата, – а ему. Прикидывает тишком, где лучше устроить обвал.

– Просто упражняюсь, – с неискренней обидой в голосе пробасил Размягченный Камень. – А делать ничего и не собирался.

Мастер посмотрел вверх на склон, и по его лицу Семай понял: поток фальшивых благодарностей остановлен. Поэт, заметив испуг мастера, испытал нечто вроде злорадства, а потом увидел, как тонкие губы андата едва заметно растянулись. Никто из живущих в этом мире, кроме Семая, не догадался бы, что это улыбка.

Первую ночь празднеств Идаан провела с Семаем. Она плакала и смеялась, находила у него утешение и одаривала ласками, а еще они много разговаривали и так и заснули на полуслове.

Ночная свеча едва прогорела на четверть, когда в дверь тихо постучал слуга. Пора было отправляться на рудник.

Идаан лежала на кровати, закутавшись в простыню, и смотрела на Семая так, будто боялась, что он отошлет ее из своих покоев. А когда он облачился в свежие одежды, ее глаза уже закрылись и дыхание стало ровным. Он какое-то время постоял у кровати, глядя на ее умиротворенное лицо. Без макияжа она выглядела моложе, чуть приоткрытые губы, которые совсем недавно до боли впивались в его рот, казались удивительно мягкими, а кожа сияла, словно мед в лучах солнца.

Искушение было велико, но он, вместо того чтобы послать слугу за зелеными яблоками, выдержанным сыром и миндалем в сахаре, надел и зашнуровал сапоги и отправился выполнять свой долг.

Лошадь еле плелась, перед лицом жужжали мухи. Тропа свернула, и перед Семаем снова открылся вид на Мати.

Празднование в городе должно было продолжаться до свадьбы Идаан и Адры Ваунеги. Между двумя радостными событиями – окончанием процесса престолонаследия и заключением союза двух благородных семейств – должна состояться церемония прощания со старым хаем. И несмотря на все усилия Маати-кво, скорее всего, в этот же отрезок времени будет казнен Ота Мати.

При таком количестве ритуалов и церемоний, намеченных до зимы, поэт с андатом могли забыть о сколько-нибудь серьезных делах.

Лай шахтерских собак вернул Семая к реальности, и он понял, что последние несколько поворотов тропы проехал то ли в забытьи, то ли в полудреме.

Поэт надавил пальцами на глаза и встряхнулся. Пора избавиться от сопровождавших монотонную дорогу видений и сосредоточиться на реальной работе. Хорошо, что Размягченный Камень нынче покладистый. Если бы пришлось подчинять упрямого андата, неприятный день превратился бы в ужасный.

У входа в шахту их приветствовали несколько рядовых горняков и младших мастеров. Семай спешился и нетвердым шагом добрел до стола, который специально поставили здесь для совещания. После долгой езды верхом у него болели ноги и спина. И голова.

Когда на столе разложили чертежи и записи, Семай не сразу смог сосредоточиться, его мысли возвращались к Идаан, а в сознании бушевал и рвался на волю андат.

– Мы хотели бы соединить эти два штрека, – сказал распорядитель, водя пальцами по схеме рудника.

Семай успел повидать сотни подобных чертежей и в этот день почти так же легко, как и раньше, считывал все метки и сразу переводил их в своем сознании в четкие образы – узкие выработки в горной породе.

– Жила, как видно, крупнее вот на этом и этом участках, – продолжил распорядитель. – Нас беспокоит…

– Меня беспокоит, – вмешался мастер, – то, что на нас, пока мы соединяем эти штреки, может обрушиться половина горы.

Сеть тоннелей в горе можно было сравнить с пчелиными сотами – не самая сложная из тех, с какими приходилось работать Семаю, но и простой ее уж точно не назвать. Шахты вокруг Мати были богаты рудой, а систему ее добычи во многом разработал сам поэт со своим андатом. В Западных землях и в Гальте тоже имелись обильные запасы руды, но тамошние правители не горели желанием платить хаю Мати за услуги по ее добыче.

Горный мастер поделился соображениями насчет того, где можно без особого риска прокладывать длинные забои, а где нет. Распорядитель в свою очередь предложил варианты проходки в тех местах, где залежи руды были богаче, чем в других, пусть и менее опасных.