Дэниел Абрахам – Путь дракона (страница 40)

— Судя по всему, драконы оставили миру некое наследие. Я бы сказал… пагубное. Разрушительное по природе, призванное нести боль. Если его не остановить, оно пожрет весь мир. Я не так уж часто встречал людей, способных ему противостоять. Вестер, по-моему, из таких.

— Из-за упрямства? — спросила Китрин почти в шутку.

— Да. И еще, видимо, из-за формы его души.

— Когда-то давно он был полководцем в Нордкосте. Кажется, там что-то случилось с его женой.

— Он командовал армией герцога Спрингмера в войне за наследство. И все знали, что против армий леди Тракиан никому не устоять, но капитан Вестер выиграл все сражения.

— Водфорд и Градис, — вспомнила Китрин. — Упоминают еще и… Эллис?

— Да. Поля Эллиса. Говорят, то была самая страшная битва за всю войну — никто не хотел сражения, но никто не мог отступиться. Рассказывают, от капитана зависело так многое, что герцог испугался: а вдруг Вестера переманит кто-то из других претендентов на корону? Убедит поступиться верностью? И тогда Спрингмер велел убить семью капитана и обставил все так, будто это дело рук претендента-соперника. Жена и дочь Вестера погибли на его глазах — страшной смертью даже по военным временам.

— Ужасно, — выдохнула Китрин. — А что с самим Спрингмером? Я слышала, что корона ему не досталась…

— Наш Маркус выяснил правду, расквитался с виновником и исчез. Многие, наверное, думают, что он умер. Насколько я знаю, для людей вроде него ничего нет хуже, чем долгая жизнь — тогда успеваешь узнать, как мало тебе остается после отмщения. Вряд ли он питает хоть какие-то иллюзии, потому-то он и… — Мастер Кит вдруг встряхнул головой. — Прости. Не стоит пускаться в долгую болтовню. Старею, наверное. Я хотел лишь еще раз сказать, что сожалею о происшедшем и постараюсь проследить, чтобы такое не повторилось.

— Спасибо.

— И еще я хотел предложить помощь — всю, какая в моей власти, чтобы благополучно довезти тебя до Карса. На мой взгляд, мы задолжали тебе гораздо больше, чем один день погрузки ларцов. Долгое пребывание в роли солдат, по-видимому, сделало нас чем-то вроде товарищей по оружию. Как ни странно.

Китрин кивнула, однако что-то заставило ее сдвинуть брови — она даже не сразу поняла причину. Церковный хорал, отгремев в последнем аккорде, смолк, тишина накрыла мир волной, и даже чайки кружили в воздухе беззвучно, раскинув в стороны неподвижные крылья.

— Почему вы извиняетесь за все, что говорите? — спросила Китрин.

Мастер Кит обернул к ней лицо с удивленно вскинутыми кустистыми бровями.

— Я не подозревал, что так делаю.

— Вот и опять… Вы никогда не говорите прямо, вечно всякие «по-видимому» и «я полагаю»… Никогда не скажете «солнце восходит утром», всегда только «насколько я могу судить, солнце восходит утром». Как будто боитесь что-то пообещать.

Мастер Кит вмиг посерьезнел, от взгляда темных глаз по спине Китрин побежал холодок — не из-за страха, а от необъяснимого чувства, будто сейчас ей откроется нечто, о чем она и не догадывается. Мастер Кит потер ладонью подбородок, звук получился тихий, домашний и совершенно прозаический.

— Удивляюсь, что ты заметила, — сказал он и тут же улыбнулся, поняв, что совершил то же самое еще раз. — У меня есть способность говорить убедительно, моим словам верят. Я обнаружил, что не так уж это удобно. И видимо, приобрел привычку смягчать категоричность и пытаюсь обходить прямое утверждение, если не уверен в его истинности — уверен полностью, до конца. Даже поразительно, как мало находится такого, в чем я совершенно уверен.

— Странный выбор.

— Зато помогает относиться к себе несерьезно. А несерьезность, на мой взгляд, бывает благотворна.

— Жаль, не могу с вами согласиться. — Китрин сама удивилась, сколько отчаяния прозвучало в голосе. И тут же по лицу полились слезы.

Актер моргнул, нерешительно развел руки — Китрин стояла посреди улицы, стыдясь собственного плача, и не могла остановиться. Мастер Кит, приобняв, отвел девушку к ступеням храма и обернул ее плечи плащом — грубым, из дешевой шерсти, все еще хранящим запах грима. Китрин склонилась вперед, головой к коленям, и хотя печаль и страх брезжили где-то далеко, поток уже хлынул и оставалось лишь ему поддаться. Мастер Кит, положив ей ладонь между лопаток, поглаживал спину, как ребенку, которого надо успокоить. Мало-помалу плач стих, слезы высохли.

— У меня ничего не получится, — выдохнула Китрин, когда к ней вернулся голос. С тех пор как погиб Безель, она повторяла эту фразу тысячи раз для себя одной и только теперь произнесла ее вслух. Слова вышли горестными. — Я не выдержу.

Мастер Кит убрал руку, по-прежнему оставив на плечах девушки старый грубый плащ. Кое-кто из прохожих на них взглядывал, большинство не обращали внимания. Кожа старого актера пахла, как лавка пряностей. Китрин мечтала об одном — свернуться калачиком на каменных ступенях, уснуть и никогда больше не просыпаться.

— Выдержишь, — сказал мастер Кит.

— Нет, я…

— Китрин, не возражай. Послушай мой голос.

Актер вдруг словно постарел, и до Китрин не сразу дошло, что он просто не улыбается. Стали заметнее и круги под глазами, и опавшие щеки, и щетина на подбородке — почти совсем седая. Китрин ждала.

— Ты выдержишь, у тебя все получится. Нет, просто послушай. У тебя все получится.

— Вы хотите сказать, что у меня, по-видимому, все получится. Или что вы думаете, будто у меня все получится…

— Нет, я говорю что говорю. У тебя — все — получится.

На задворках сознания Китрин что-то шевельнулось, по крови пробежала рябь — как по глади пруда, когда рыба проплывает близко к поверхности. Горе никуда не делось, душу по-прежнему угнетали и страх не выполнить порученное, и ужас перед грозным жестоким миром. Однако пришло нечто новое — искоркой во мраке сознания брезжила новая мысль. Может быть.

Китрин потерла глаза и встряхнула головой. Солнце, оказывается, шло слишком быстро и сдвинулось дальше, чем она ожидала. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как они с актером вышли на улицу…

— Спасибо, — тихо выдохнула девушка.

— Мне просто подумалось, что я должен что-то для тебя сделать, — устало проговорил мастер Кит.

— Нам пора возвращаться?

— Если ты готова — то да, наверное, пора.

Вечер наступил позже обычного — еще один знак, что весна не за горами. Ярдем Хейн сидел на полу, скрестив огромные ноги, и поедал с тарелки рыбу с рисом. Капитан Вестер мерил шагами комнату.

— Корабль выбрать не шутка, — бросил он, продолжая прежнюю мысль. — А то нарвемся на таких, что нас убьют, бросят тела акулам и остаток жизни проживут припеваючи в какой-нибудь Дальней Сирамиде или Лионее. Зато если идти морем, то всего одна таможня здесь и одна в Карсе. А посуху — на сборщиков пошлины наткнемся местах в пяти, не меньше.

Рыба на тарелке Китрин лежала нетронутой — желудок сводило в комок, и каждое слово Вестера отбивало аппетит еще больше.

— Давайте вернемся, — предложил Ярдем. — Доедем до Вольноградья, а оттуда на север. Или обратно в Ванайи, раз уж на то пошло.

— Без каравана, в котором можно спрятаться? — переспросил Маркус.

Тралгут, признавая правоту капитана, лишь пожал плечами. Позади вышагивающего Маркуса в свете свечи мерцали вощеные книги ванайского банка, и в голове Китрин вновь ожил недавний кошмар: а вдруг сломаны печати? А вдруг прогнили корешки?

— Можно купить рыбацкую лодку, — подал очередную идею Ярдем. — Без команды. И плыть самим, поближе к берегу.

— И отбиваться от пиратов исключительно своими могучими силами? — спросил Маркус. — Кабраль кишит вольными судами, которые грабят кого хотят, и король Сефан им только потакает.

— Значит, верных способов нет.

— Нет. А до неверных еще целые недели ждать.

Китрин поставила тарелку на пол и, пройдя мимо капитана Вестера, сняла с кипы верхнюю книгу, оглядела залитую золотым полумраком комнату и нашла короткий нож, которым Ярдем днем резал сыр. Лезвие было чистым.

— Что ты делаешь? — спросил Маркус.

— Я не знаю, как выбрать нужный корабль, или правильную дорогу, или караван, в котором можно спрятаться. Зато могу проверить, не промокли ли книги. Значит, тем и займусь.

— А потом их опять запечатывать?

Китрин не ответила. Воск, толщиной с большой палец, откалывался неохотно, под ним обнаружился слой ткани, дальше — более мягкий внутренний пласт воска и, наконец, пергаментная обертка. Сама книга сохранилась нетронутой, будто только что лежала на столе магистра Иманиэля. Китрин открыла обложку, зашелестели страницы. Знакомый почерк магистра Иманиэля казался далеким, как детские воспоминания, Китрин едва не заплакала. Суммы и условные пометки, балансы, сделки, детали контрактов и ставки дохода, подпись магистра Иманиэля и коричневая, в трещинках, кровь его большого пальца — привычные и одновременно неведомые, знаки из прежней жизни всколыхнули память. Вот вклад, внесенный гильдией хлебопеков, и тут же синими чернилами записи о выплатах — помесячно за все годы, пока вклад принадлежал банку. Девушка перевернула страницу. Вот запись об убытках от морских страховок в тот год, когда лионейские штормы разразились позже обычного. Суммы ее потрясли — Китрин никогда не думала, что убыток был так велик. Она закрыла книгу, взяла нож и потянулась за следующей. На Маркуса и Ярдема, которые по-прежнему обсуждали дела, она обращала внимание не больше, чем если бы они сидели в другом городе.