Дэни Аткинс – Хрупкое счастье понедельника (страница 3)
Я с такой силой тянула молнии, что просто удивительно, как они не сломались. Но иначе пришлось бы разрезать сапоги. Высвободив стопы, я пошевелила пальцами и осмотрела ноги. От усилия щиколотки покраснели и немного опухли.
– Простите, – извинилась я перед собственными ногами. – Завтра надену туфли на плоской подошве.
С этого все и началось – с сапог.
На следующее утро мои щиколотки выглядели лишь немногим лучше, а от кашля грудь сдавливало при каждом вдохе. Интернет, к которому я обратилась посреди ночи, пока не шел сон, поведал мне, что любой кашель, продолжающийся дольше трех недель, требует визита к врачу. Я посмотрела на собственное отражение в запотевшем зеркале в ванной, заметив, что чересчур сильно опираюсь на раковину, чтобы не потерять равновесие.
– Еще недельку, и мы уничтожим этот кашель антибиотиками, – пообещала я своему расплывчатому отражению.
Произнося эти слова, я понятия не имела, что часы уже тикают.
Прежде чем снова надеть халат, я встала на весы и в ужасе перепроверила цифры на дисплее. Я набрала три с лишним кило меньше чем за неделю? Разве такое возможно? Идя одеваться в спальню, я практически чувствовала собирающуюся надо мной тучу раздражения. Конечно, после ухода Тома я стала готовить сама намного меньше, чем раньше, поэтому, да, довольно регулярно брала еду навынос, но разве я настолько скверно питалась, чтобы так отъесться?
На автопилоте я протянула руку за парой ломтиков хлеба, чтобы сунуть их в тостер, но передумала и вместо этого вытащила из холодильника немного фруктов и йогурт. Да и в последнюю пару недель мне почти не хотелось есть, отчего прибавка в весе казалась еще более возмутительной.
Отбивка времени по радио напомнила, что пора в дорогу. Я собирала вещи, глядя сквозь мелкую утреннюю изморось на дорогу. Найти место рядом мне вчера не удалось, поэтому машина стояла в нескольких сотнях метров от дома. Сумка оттягивала плечо так, словно в ней лежали золотые слитки. Пришлось остановиться дважды. Сначала – чтобы повесить сумку поудобнее, потом, с тревогой, – чтобы перевести дыхание. К тому времени, когда я добралась до машины, пришлось признать, что что-то совсем не так. С каждым вздохом казалось, будто я медленно тону.
Дрожащими пальцами я начала набирать номера на телефоне, чтобы позвонить сперва директору моей школы, а потом – в свою поликлинику. Со вторым звонком мне повезло: другой пациент только что позвонил и отменил прием, и, если у меня получится приехать через десять минут, врач сможет принять меня сразу же. «Может быть, я еще успею на работу после приема», – думала я, лавируя в утреннем потоке машин.
Врач была новая, полька, и к своей работе она подходила с большим вниманием. Из-за акцента мне было трудно понимать некоторые ее слова, но невозможно было ошибиться при виде ее выражения лица, когда я ввалилась к ней в кабинет, выглядя лет на пятьдесят старше, чем было написано у нее на экране. Закончив осмотр, она заговорила со мной медленно и осторожно, что помогло устранить проблему с акцентом, но то, что она говорила, все равно оставалось для меня китайской грамотой.
– Я положу вас в больницу.
– То есть вы хотите направить меня на госпитализацию? – спросила я, удивляясь, почему она качает головой.
– Нет. Сегодня же. Прямо сейчас. В приемной с вами кто-нибудь есть? Кто-то может вас отвезти?
Грудь сдавило с такой силой, что было просто удивительно, как в ней осталось место для страха, но он каким-то образом все же проскользнул туда, словно змея.
– Нет. Я… Я сама приехала. Я могу просто поехать в больницу?
Она покачала головой и потянулась к телефону на столе.
– Боюсь, это нежелательно, мисс Кендалл… э… Молли. Думаю, будет лучше, если я вызову для вас скорую.
«Подозрение на пневмонию. Скорее всего, пневмония». Слова врача крутились безмолвной мантрой в моей голове всю дорогу до больницы. Я понимала, что пневмония – это плохо, но я была молодой и здоровой женщиной. С антибиотиками и прочим я должна довольно быстро ее одолеть.
В приемном покое я не задержалась и все еще по наивности думала, что это хорошо. Только когда врач приемного отделения сказал, что меня направляют в кардиологическое отделение, стало понятно, что у меня серьезные проблемы. Мысли путались. Казалось, что все это – ночной кошмар, от которого я могу пробудиться в любую минуту. Но становилось только хуже. Истинное положение вещей я осознала только тогда, когда в ужасе позвонила матери.
– Привет, мам. Это я.
– Молли? – удивилась она.
Уточнение особо не требовалось – больше никто в мире не мог называть ее мамой. Просто в этот момент я должна была преподавать целому классу бойких шестилеток.
По моей щеке покатилась слеза при мысли о том, когда я снова смогу это делать и смогу ли вообще.
– Мам, только не пугайся, но я в больнице.
Я представила себе, как краска отлила от ее лица и рука сжала трубку с такой силой, что пальцы, наверное, побелели.
– Что случилось? Что с тобой?
– Врачи говорят… – я несколько раз судорожно проглотила ком в горле, чувствуя на языке горький вкус слез. – Врачи говорят, что у меня острая сердечная недостаточность.
Я в последний раз прибрала класс. С завтрашнего дня сюда придет подменный учитель, который останется здесь до конца года, и было трудно не позавидовать тому, кто завершит путь, который я начала с этими детьми семью месяцами ранее.
Когда все было убрано, я медленно выпрямилась и вдохнула знакомый запах класса в последний раз, пытаясь законсервировать его в своей памяти. Единственный аромат, по которому я не думала скучать, постоянно исходил из дальнего угла класса.
– Думаю, придется пока попрощаться, – торжественно сказала я хомяку по имени Джеральд.
Питомец класса ненадолго оторвался от бесконечного марафона в колесе. По хомячиным меркам Джеральд был пожилым, и я часто тревожилась о том, что будет с классом, если он не дотянет до конца года. Теперь я понимала иронию – беспокоиться следовало о продолжительности жизни не Джеральда, а собственной.
– Может быть, ты еще будешь здесь, когда я вернусь, – сказала я, просовывая через прутья прощальную морковную палочку, и тихо добавила: – Если вернусь.
– Конечно, вернешься.
Я улыбнулась и обернулась к обладательнице голоса со знакомым австралийским выговором.
– Без тебя здесь будет все не так.
Кира Дэвис, учительница шестого класса, скорее подруга, чем коллега, пересекла класс, сделав намного меньше шагов, чем потребовалось бы мне. С длинными спутанными волосами и сильными загорелыми руками, она выглядела так, будто только что бегала по пляжу с доской для серфинга под мышкой. Физически мы были полными противоположностями: у меня волосы каштановые, а у нее – светлые, я ниже ростом и более фигуристая, кожа у меня типично английская и наотрез отказывающаяся загорать. Но главное отличие состояло в том, что от Киры веяло здоровьем.
Ни слова не говоря, она подошла к моему столу, на котором стояли две картонные коробки, до краев заполненные прощальными подарками от коллег и учеников.
– Отнести к тебе в машину? – спросила она, поднимая их с легкостью, которая когда-то казалась мне само собой разумеющейся.
Я благодарно кивнула, глядя, как она пристраивает коробки на бедрах.
В дверях класса я задержалась, не сразу выключив свет. Уходить, когда я не хотела этого делать, оказалось намного болезненнее, чем я ожидала.
– Ты сделала важное дело, – тихо сказала Кира. – Эти дети никогда тебя не забудут.
Я уже собиралась возразить, сказать, что меня печалит не это, но отрицание застряло где-то между горлом и мозгом. Потому что именно страх быть забытой, не оставить следа своего существования и сжимал мое сердце посреди ночи. Это пугало меня куда больше, чем состояние собственного сердца. Я думала, эти страхи погребены там, где их никогда не найдут родные и друзья. Но, похоже, мои близкие все равно их видели.
3
Алекс
У Алекса и Лизы был общий кабинет на втором этаже современного дома бизнес-класса. Это была четвертая спальня, предназначенная для «ребенка номер два», когда этот член семьи решит наконец появиться на свет. Признаться, разница в возрасте между Коннором и следующим ребенком стала больше, чем им обоим хотелось.
– Может быть, уже пришло время сходить кое к кому? – осторожно спрашивала Лиза, стараясь не разбудить в Алексе страх перед медицинскими процедурами.
Это было не просто преходящее недоверие к врачам. Это была иррациональная боязнь белых халатов, которую к тридцати пяти годам он уже должен бы был перерасти. Но преодолеть фобию значило признаться врачу в том, что у него есть проблема, а именно в таких ситуациях он и чувствовал себя неуютно. Источник этой проблемы оставался тайной, и он никак не мог связать это с каким-нибудь происшествием в детстве.
– У тебя всегда были странные отношения с больницами, – говорил старший брат Тодд. – Даже когда ты был совсем маленьким.
Алекс признавал, что, пожалуй, пришло время решить эту проблему.
Он проверил телефон, сидя за столом в ожидании, пока на ноутбуке загрузится документ. Сообщений от Лизы не было, а звонить снова уже поздно. Она наверняка занята на выставке, общаясь с бывшими коллегами и готовясь к выступлению.
Вместо этого Алекс отправил ей короткое сообщение в мессенджере и уверенным движением отложил телефон в сторону, углубившись в работу. PR-компания, которую он основал восемь лет назад, наконец начала получать в отрасли то признание, о котором он мечтал, и предложение, над которым сейчас работал, могло привести к заключению контракта, способного вывести фирму на новый уровень.