Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 32)
Некоторое время мы молчали.
– Джеффри – не такой уж хороший человек, – просто сказал Джек.
– А я и не считаю его хорошим.
Снова повисла тишина. Я пододвинулась чуть ближе, и наши плечи соприкоснулись – мое, голое, и его – в кожаной куртке, которую я купила ему на день рождения в благотворительном магазине, торгующем подержанными вещами. Мы смотрели на небо. Звезд было очень много, и мне очень хотелось сказать что‐нибудь умное про созвездия или что‐нибудь философское про жизнь и Вселенную, про то, что время летит быстро и что лет через пять, когда Джек съедет и устроится на работу, все происходящее сейчас забудется. И начнет казаться таким же далеким, как звезды у нас над головой. Но я не успела, потому что Джек тихонько шепнул:
– Не знаю, может, и я не такой уж хороший.
– Зачем ты так говоришь? – нахмурилась я, и он пожал плечами.
– Знаешь поговорку: яблочко от яблоньки недалеко падает.
– Ты гораздо больше похож на мать. Все это отмечают.
– Такой же слабак.
– Джек…
– Я ни за что не стану заводить детей, Эл. Не желаю, чтобы мой ребенок разочаровался во мне, как я разочаровался в собственном отце. Я этого не вынесу.
– Ты не можешь быть плохим, если все, что ты делаешь, наполнено любовью. – Я взяла его за руку. – Вот в чем разница между тобой и Джеффри.
Мне было пятнадцать. Я была юна и отчаянно влюблена в Джека Вествуда – горячей беззаветной любовью, способной сжечь дотла все остальное.
Мне нравились его злость и амбициозность.
Мне нравился его потрепанный альбом, полный зарисовок самых разных мест, где мы будем жить, когда уедем из Кроссхэвена: роскошные апартаменты в Лондоне, коттедж с тростниковой крышей, сельский домик возле озера…
Мне нравилось, как он ловко крутит в пальцах перочинный ножик, с той же легкостью, как карандаш для набросков.
Мне нравились его взъерошенные золотые кудри и резкая линия челюсти.
Мне нравилась его предсказуемая непредсказуемость.
Но мне не хватало смелости сказать ему об этом. Хотя бы кому‐нибудь об этом сказать.
– Становится зябко, – заметил Джек, стаскивая куртку и укутывая меня. Все еще хранившая его тепло, она была основательно широка мне в плечах. И пахла Джеком. Она обернулась вокруг меня, будто ласково обнимая. И мне захотелось поцеловать его прямо здесь, на подоконнике, между землей и небом, полным звезд.
Глаза у Джека сверкнули – он понял, о чем я думаю.
И улыбнулся. А потом наклонился и поцеловал меня.
Я утонула в этих ощущениях – как его губы касаются моих, как его теплое тело прижимается ко мне. Я осторожно отвечала, пытаясь не задеть ранку у него на губе. Джек застонал; ему явно было этого мало. Он целовал меня все жарче, пока у меня не закружилась голова, и единственное, что еще удерживало меня в сознании, – это его руки, обхватившие меня за талию, скользнувшие под майку, оглаживая спину. Его пальцы коснулись застежки моего лифчика.
Мы были беззаботны и не ведали сомнений.
Мы были молоды и жаждали ощущений.
Мы задыхались, не помня себя от страсти.
– Какого черта вы творите?
Мы отшатнулись друг от друга. Джек успел поймать меня, не дав свалиться с подоконника. Джеффри стоял у нас за спиной с перекошенным от отвращения лицом. Джек развернулся и слез с подоконника.
– Я тебе что говорил? – рявкнул Джеффри. От злости его филадельфийский акцент зазвучал резче.
Джек пожал плечами.
И тогда Джеффри набросился на него, схватил за горло и впечатал в стену с такой силой, что дом содрогнулся.
– Я тебе что говорил? – прорычал Джеффри, глядя сыну прямо в глаза. Тот послушно замер, не дергаясь, как утомившаяся модель под напором очередной толпы журналистов. Но я видела, как у него дрожат руки.
– Я что тебе говорил, мать твою?
Сердце у меня так колотилось, что, казалось, вот-вот проломит ребра.
– Ты меня слышишь, парень?
Мне отчаянно хотелось убраться отсюда как можно дальше, но даже если бы я не примерзла от страха к месту, я бы все равно не смогла бросить Джека одного.
– Слышу.
– Отброс проклятый. – Джеффри сплюнул, отпуская сына. Несколько секунд они смотрели друг на друга, тяжело дыша.
– Ей пора домой, – заявил Джеффри. Джек дернулся в мою сторону, но отец оттолкнул его.
Мистер Вествуд отвез меня домой сам, и всю дорогу мы молчали.
Мы с Джеком никогда не говорили про тот поцелуй. Словно это произошло во сне или в каком‐нибудь кино, а на самом деле ничего не было. Я подумала, что, возможно, страх перед отцом перевесил в душе Джека страсть ко мне. Не желая сеять вражду между нашими семьями, я не стала рассказывать родителям о том эпизоде. А стоило бы – потому что через несколько дней после этой ссоры Джеффри покончил с собой. Может, если бы я тогда не смолчала, кто‐нибудь задумался бы о его психическом состоянии.
И только спустя годы, намешав текилу с водкой, я рассказала Аде про тот поцелуй и реакцию Джеффри. А на следующее утро она стала расспрашивать подробнее, но мне было слишком стыдно сознаваться, что я недостаточно хороша для Джека, и слишком совестно, что я помалкивала про вспышки гнева Джеффри, пока тот был жив, поэтому я сделала вид, будто не помню, о чем мы вчера говорили.
Теперь же, когда я знаю про комнату в подвале, стыд и вина уступают место злости, стоит представить маленького, испуганного Джека, целыми днями сидящего в замкнутом пространстве без окон. Моя ненависть к Джеффри приобретает уродливую форму; я даже начинаю радоваться, что пуля пробила его башку, как арбуз. Что он остался гнить на жаре в августе. Что он умер в полном одиночестве.
Свернувшись калачиком на диване и закутавшись в плед – погода в первую неделю сентября выдалась непривычно холодной, – я смотрю новости, чтобы отвлечься. И вздрагиваю, увидев собственных родителей, стоящих за деревянной кафедрой, утыканной множеством микрофонов. На стенде справа от них – гигантская распечатка моей фотографии, все той же, с репетиционного ужина. Папа в тщательно отглаженной одежде, весь причесанный и прилизанный, как на моем выпускном, разве что теперь у него тени под глазами. На маме канареечно-желтое платье, а губы накрашены бледно-розовой помадой. Как будто она собирается устроить пикник в парке.
Мерцают вспышки камер. У мамы стеклянный взгляд, и я представляю, как у нее пляшут «зайчики» перед глазами. Дышать становится трудно, сердце словно упирается в ребра в тревожном ожидании родительской речи.
Мама откашливается и начинает:
– Спасибо всем, кто пришел сюда сегодня.
Первый раз за долгие недели я слышу ее голос – и чувствую себя так, словно хлебнула горячего сладкого чая. Мама замолкает на секунду, сверяясь с бумагами в руке, и я замечаю, какая она бледная. И уставшая.
– Наша дочь Элоди – очень умная и добрая девушка, красивая, интеллигентная. Она пропала три недели назад, и мы очень хотим, чтобы она вернулась. Нам ее чудовищно не хватает. – Мама берет со стойки стакан воды и делает глоток в полной тишине – репортеры терпеливо ждут продолжения. Собравшись с духом, мама обращает взгляд прямо в камеру: – Элоди, дорогая, если ты сейчас меня видишь, если ты меня слышишь – возвращайся домой. Возвращайся домой. Мы просто… – Она осекается, руки, сжимающие бумаги, начинают дрожать.
Снова сверкают вспышки, наперебой щелкают затворы. Глядя, как мама сдерживает слезы, я понимаю, что и сама вот-вот заплачу.
– Мы просто хотим увидеть тебя. Мы… – Не сумев закончить, мама все‐таки начинает плакать. В кадр заходит Ада, и мама утыкается ей в плечо, а папа наклоняется к микрофону, слишком близко:
– Я обращаюсь к тому, кто вломился в дом моей дочери и вытащил ее прямо из собственной постели: отпусти ее. Мы хотим, чтобы Элоди вернулась домой. – Он с трудом сдерживает ярость. Камера переходит на крупный план. Папа явно пил – это заметно по опухшим векам и покрасневшим глазам. – Если я найду тебя, то, богом клянусь, я…
Ада поспешно бросается к нему и мягко перебивает, обнимая их с мамой обоих:
– Спасибо всем журналистам, доносящим наше послание общественности. – Сестра, как всегда, собранна и уверенна, и ее голос не дрожит ни от слез, как у мамы, ни от гнева, как у папы. – И всем тем, кто присылает нам слова любви и поддержки, и полиции за помощь в поисках Элоди. Спасибо вам. Это все, что мы можем сейчас сказать.
Затем они все трое уходят из кадра, несмотря на выкрики журналистов, пытающихся задать вопрос.
Я выключаю телевизор и сижу в тишине. Но никак не могу забыть мамины дрожащие руки и папины покрасневшие глаза.
Грудь стягивают плотные, жгучие путы вины, давят все сильнее, не позволяя вздохнуть.
Что я натворила?
Как это теперь исправить?
Решено: я возвращаюсь домой.
Глава двадцать четвертая
Двадцатый день после исчезновения
Тебя нет уже почти три недели. Я сижу в постели в полном одиночестве, второй день маясь похмельем. Сегодня пятница и невероятно солнечно для сентября, но при этом довольно зябко. Я уже не так юна и не могу скакать кузнечиком после невероятного количества перебродившего виноградного сока, так что лучше уж напишу тебе письмо – это куда проще, чем отыскать пульт, чтобы в очередной раз пересмотреть какую‐нибудь «Бухту Доусона».
Два дня назад мама явилась ко мне домой рано утром, заплаканная и босая. До нее наконец‐то дошло, что ты пропала, а не загораешь где‐нибудь на югах. Мы сели вместе с гостиной, и она принялась рыдать, утирая глаза рукавом халата.