Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 31)
Ковыряясь в ящиках и корзинах, я случайно задеваю локтем бутылку с моющим средством, и та падает за металлический стеллаж. Я со вздохом отодвигаю его, чтобы добраться до бутылки.
И тут замечаю кое-что.
Дверь. Она покрашена такой же молочно-белой краской, что и стены, – если бы я не сдвинула стеллаж, сроду бы ее не нашла. Это явно не вход в подвал, тот находится с другой стороны дома. А еще тут целых две внешних щеколды и замочная скважина под ручкой.
Мне отчего‐то становится не по себе. Я отодвигаю щеколды, – судя по тому, как неохотно они поддаются, их сто лет уже не трогали. Я осторожно берусь за ручку, и сердце начинает стучать чуть быстрее. Может, стоит дождаться Джека? Или…
Я нажимаю на ручку. Заперто.
Вернувшись в коридор, выглядываю в окно, но Джек по-прежнему занят разговором; не решаясь его беспокоить, я ищу маленькую серую ключницу, висящую на стене возле входной двери. У Ады точно такая же: Кэтрин подарила на Рождество. Забрав с крючков все ключи, я по очереди пробую открыть дверь, пока наконец один из ключей не подходит. Дверь распахивается, и меня встречает непроглядная тьма. Я щелкаю выключателем на стене кладовой, и подвал озаряется светом ламп. Осторожно спустившись по узкой лестнице, я обнаруживаю, что помещение разделено на две части. Та часть, в которой я не раз бывала, завалена старым байдарочным снаряжением, а вот эта переделана в спальню – здесь двуспальная кровать, тумбочка и комод. Я пробую открыть ящики, но они все заперты. Справа от кровати – еще одна дверь, а за ней – маленькая ванная с крохотной душевой кабиной, туалетом и раковиной. Я возвращаюсь к тумбочке и проверяю верхний ящичек. Тот легко открывается. Внутри ворох каких‐то бумажек, карандаши и ручки, компакт-диск и старая «Нокия». Я с любопытством беру ее в руки, чтобы проверить, работает ли она до сих пор.
– Элоди?
Я вздрагиваю, «Нокия» вылетает у меня из руки на пол и укатывается под кровать.
На лестнице стоит Джек.
– Ты знал, что здесь есть еще одна спальня? – спрашиваю я.
– Конечно, знал.
– А почему я не знала про тайную комнату?
– А кто сказал, что она тайная?
– Она за стеллажом спрятана!
– Ну, видимо, так себе спрятана, раз ты ее нашла.
Он пытается сделать вид, что это абсолютно нормально, когда у тебя под домом есть потайная комната. Она будто сама собой разумеется, как окна или выключатели.
– Джек, почему я никогда не слышала про это место?
Джек как бы беззаботно потирает уголок рта большим пальцем. Как бы беззаботно сует руки в карманы. Как бы беззаботно спускается ко мне. «Как бы», потому что я не вижу в его движениях ни капли беззаботности. Ему явно неловко. Вот только почему?
– Джек?
– Мне не нравится эта комната. Пойдем отсюда.
– Почему?
Он отводит взгляд.
– Почему? – Я подхожу ближе и пытаюсь заглянуть ему в глаза. – Джек!..
Челюсть у него напряжена, губы сжаты. Ему не просто неловко. Ему откровенно паршиво. Я касаюсь его плеча, и Джек едва заметно вздрагивает. Его напряжение передается и мне, и я терпеливо жду, когда он сам заговорит, потому что подталкивать бесполезно.
– Здесь я жил, когда приезжал вместе с Джеффри. Когда мы были только вдвоем.
– На пасхальные выходные?
Джек кивает.
Мне всегда казалось довольно странным, что Джек и Джеффри ездят в «Глицинию» вдвоем, но мама утверждала, что на этом настаивала Кэтрин: дескать, важно дать им возможность побыть вместе и наладить отношения.
– Ладно… – продолжаю я мягко. – Но почему тебе приходилось спать здесь, когда наверху аж несколько свободных комнат? – В подтверждение своих слов я обвожу рукой стены без окон и скудную мебель, не идущую ни в какое сравнение с роскошными спальнями на жилых этажах.
Неожиданно Джек совсем по-детски тушуется. Я утешающе беру его за руку.
– Я не просто спал здесь, Фрей. Я здесь жил.
– Но… почему?
– Это был не мой выбор. Как только мы приезжали сюда, отец отправлял меня в подвал.
– Быть такого не может. Вы же и в походы ходили, и на байдарках плавали, и барбекю на пляже жарили…
– Не ходили мы ни в какие походы, – качает головой Джек.
– Но я же видела фотографии. Из каждой поездки вы обязательно привозили фотографии, и я их видела собственными глазами.
Джек смеется, и от этого горького смеха у меня по спине ползут мурашки.
– Ага, только все снимки делались за пару часов до нашего отъезда обратно в Кроссхэвен. Джеффри гонял меня позировать в каждом углу, как чертову модель для каталогов. Все фотографии, которые тебе показывали, снимались за один вечер. Он брал несколько комплектов одежды и заставлял меня переодеваться, чтобы все думали, что кадры сделаны в разные дни.
Я открываю рот, но не могу подобрать слов. Стоит представить, как подвижный золотоволосый мальчишка, с которым мы играли в догонялки на маленьком пляже, прозябает в подвале, и внутри разливаются гнев и горечь.
– Почему ты не рассказывал мне об этом? – мягко спрашиваю я.
– А кому захочется признаваться в том, что его до чертиков ненавидит собственный отец? – пожимает плечами Джек, и некоторое время мы молчим. Мне очень хочется сказать, что на самом деле Джеффри его по-своему любил, но мы оба понимаем, что это вряд ли так.
– А Кэтрин знала?
– Я ей сказал. Однажды. Она мне не поверила. Решила, что я специально все выдумываю, чтобы больше никуда не ездить с отцом.
– Серьезно? – спрашиваю я, с большим трудом сдерживая гнев.
– Она ушла в отрицание. Ей хотелось, чтобы Джеффри любил меня так же, как Чарли. – Голос у Джека дрожит, и от этого у меня сердце кровью обливается. – Папаша был умным человеком: после каждой поездки он начинал на людях вести себя со мной так же мило, как с Чарли. И продолжал некоторое время в таком духе. Он так умело изображал любовь, что даже я сам начинал забывать про подвал. Так что маму нельзя укорять за то, что она верила ему, а не мне: он и впрямь был отличным актером.
Я неоднократно слышала, как Джек сравнивал наши семейные отношения со своими, но теперь мне кажется, что он делал это ради собственного успокоения, ведь ему явно приходилось в тысячу раз хуже.
– Сочувствую. – Я крепко обнимаю его. Так себе утешение, но другого у меня нет.
– Ладно, – откликается Джек, – пойдем отсюда.
Он берет меня за руку и увлекает вверх по узкой лестнице. И уже на самой верхней ступени я озвучиваю мысль, не дающую мне покоя:
– Как ты думаешь, почему Джеффри тебя не любил?
Я уже пробовала расспросить его об этом раньше, и всякий раз лицо Джека каменело. Он и теперь цепенеет, но потом поворачивается и говорит:
– Кто знает, что все эти годы творилось в папашиных поехавших мозгах, прежде чем он раскрасил ими стены в кабинете? – Джек пожимает плечами. – Как будто психам нужна причина.
Он не лжет, но явно чего‐то недоговаривает. Подозреваю, что Джек все‐таки знает, в чем причина, или как минимум догадывается. Но я не настаиваю. Сегодня не тот день.
Глава двадцать третья
Девятнадцатый день после исчезновения
Мы с Джеком впервые поцеловались в тот день, когда я в последний раз видела Джеффри Вествуда живым.
Я была у Джека в гостях, и мы сидели на подоконнике его спальни, свесив ноги и глядя на сад, раскинувшийся двумя этажами ниже. Вечерело, в небе уже появились звезды, а в воздухе пахло костром.
Кэтрин и Чарли отправились в Таунтон навестить тетю Джека. А Джеффри заперся у себя в кабинете, в самой глубине дома, и чах там над электронной почтой. Так что нас никто не беспокоил. Настроение у Джека было так себе – вероятнее всего, из-за разбитой нижней губы, которая была совершенно целой не далее как сегодня утром, когда он провожал меня в школу.
– Тебе надо поговорить с Кэтрин. Если она узнает…
– Я пытался. Она мне не верит. Не хочет верить.
– А синяки?
– Списала на очередную драку в колледже.
– Не может же она быть настолько наивной?
– Может, когда захочет.