Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 76)

– Мистер Уилки, какой приятный сюрприз!

– Привет, Джорджина, привет! – любезно промолвил я.

И задумался, не следовало ли мне нарядиться в измененный костюм. Сыщики часто переодеваются с целью маскировки. Уверен, мой сержант Кафф при необходимости всегда поступал так, несмотря на свой исключительно высокий рост и аскетическую наружность. Сержант Кафф, вне всяких сомнений, в совершенстве владел искусством маскировки. Но с другой стороны, пожилой сыщик Скотленд-Ярда не страдал такими недостатками, сводящими на нет все старания переменить обличье, как малорослость, пышная борода, плешивость, слабое зрение, требующее постоянного ношения очков, и луковицеобразная голова.

– Джорджина, – беззаботным тоном сказал я, – я только сейчас разминулся с Чарльзом, отправившимся на прогулку, и на минутку заскочил к вам вот почему: мы с друзьями собираемся устроить небольшую вечеринку с участием нескольких художников и литераторов, и мы подумали, что неплохо бы пригласить молодого Диккенсона. Но у нас нет его адреса.

– Молодой Диккенсон? – Джорджина недоуменно уставилась на меня.

Может, она сообщница?

– О, вы имеете в виду надоедливого молодого джентльмена, что разгуливал здесь во сне в прошлое Рождество? – после продолжительной паузы спросила она.

– Именно.

– Так он же несносный зануда, – сказала Джорджина. – И вряд ли достоин приглашения на вашу чудесную вечеринку.

– Да, возможно, – согласился я. – Но мы подумали, что ему будет приятно.

– Помнится, в прошлом году я рассылала приглашения на Рождество. Давайте пройдем в гостиную, к секретеру, где я храню свои бумаги.

«Ага!» – воскликнул удачливый призрак еще не появившегося на свет сержанта Каффа.

Несколько записок, которые Джорджина Хогарт написала Эдмонду Диккенсону от имени Диккенса, были адресованы некоему барристеру Мэтью В. Роффу с Грейс-Инн-Сквер. Я хорошо знал этот район, разумеется, потому что сам в свое время учился юриспруденции – однажды я охарактеризовал себя как «барристера с пятнадцатилетним стажем, ни разу не выступившего в суде и даже ни разу не надевшего парик и мантию». Обучение мое происходило в расположенной поблизости юридической школе Линкольнс-Инн, правда, сводилось оно главным образом к посещениям трапез в школьной столовой – хотя я помню, что серьезно готовился к адвокатуре. Потом мой интерес к кодексам угас, а интерес к трапезам сохранился. Уже тогда я водил дружбу в основном с художниками и пробовал свои силы в основном на литературном поприще. Но в ту пору в адвокатуре относились весьма снисходительно к джентльменам, не особо увлеченным юриспруденцией, и в конечном счете я, несмотря на недостаток прилежания, получил лицензию барристера в 1851 году.

Я никогда прежде не слышал о мистере Мэтью В. Роффе – судя по запущенному виду его маленькой, захламленной, пыльной конторы, расположенной на третьем этаже неприглядного здания близ Грейс-Инн, о нем вообще мало кто слышал. В тесной приемной с низким потолком не было ни клерка, ни колокольчика, возвещающего о приходе посетителей. В кабинете, смежном с передней, я увидел старика, одетого по моде двадцатилетней давности, который сидел за столом, заваленным кипами папок, грудами документов, потрепанными фолиантами и разными безделушками, и поедал отбивную. Я громко кашлянул, чтобы привлечь его внимание.

Он нацепил пенсне на крючковатый нос и уставился из своей бумажной пещеры в темную приемную, часто моргая слезящимися крохотными глазками.

– А? Что такое? Кто там? Войдите, сэр! Приблизьтесь, дабы я опознал вас!

Я приблизился и, поскольку он меня не опознал, назвал свое имя. Мистер Рофф продолжал улыбаться, но по его лицу было ясно, что мое имя ничего ему не говорит.

– Ваше имя и адрес вашей конторы сообщил мне мой друг Чарльз Диккенс, – мягко промолвил я; это была не совсем правда, но и не совсем ложь. – Чарльз Диккенс, писатель, – добавил я.

Сморщенная марионетка встрепенулась и произвела ряд суетливых, нервических телодвижений.

– О боже, подумать только, силы небесные, да… я хочу сказать, как чудесно… да, конечно… сам Чарльз Диккенс сообщил мне ваше… то есть сообщил вам мое имя… батюшки, да что же это я?.. Прошу вас, садитесь, садитесь, пожалуйста, мистер… э-э?..

– Коллинз, – сказал я. Похоже, куча раскрытых книг и скатанных в трубку документов не убиралась с указанного мне кресла уже много лет, если не десятилетий; я предпочел присесть на высокий табурет. – Здесь вполне удобно, – сказал я и с изящным жестом, вполне достойным сержанта Каффа, добавил: – И лучше для моей спины.

– О да… да… Не желаете ли чаю, мистер… э-э… мистер… ах ты, боже ж мой.

– Коллинз. Да, я с удовольствием выпью чаю.

– Смолли! – крикнул мистер Рофф в сторону пустой приемной. – Эй, Смолли!

– Мне кажется, вашего клерка нет на месте, мистер Рофф.

– А, да… то есть нет… – Порывшись в жилетном кармане, старик извлек хронометр, взглянул на циферблат, хмуря брови, а потом потряс часы над ухом и спросил: – Мистер Коллинз, полагаю, сейчас не начало десятого утра или вечера?

– Нет, – сказал я, сверившись с собственными часами. – Сейчас начало пятого пополудни, мистер Рофф.

– О, тогда понятно, почему Смолли нет на месте! – воскликнул старик с такой радостью, словно мы разгадали великую тайну. – Около трех он всегда уходит домой пить чай и возвращается только в начале шестого.

– По роду вашей профессии вам приходится работать сверхурочно, – сухо заметил я, мне бы все-таки хотелось выпить обещанного чаю.

– О да, да… служение закону похоже на… на… пожалуй, здесь подойдет слово «супружество». Вы женаты, мистер Коллинз?

– Нет, сэр. Мне не довелось познать радостей брака, мистер Рофф.

– Мне тоже, мистер Коллинз! – вскричал старик, хлопнув ладонью по книге в кожаном переплете, лежавшей на столе перед ним. – Мне тоже. Мы с вами два горемыки, укрывающиеся от счастья, вы и я, мистер Коллинз. Но труды на юридическом поприще не оставляют мне никакого досуга: я прихожу в контору ранним утром, когда здесь еще не горят лампы, – хотя, конечно, зажигать лампы входит в обязанности Смолли, – и ухожу поздним вечером, когда лампы гасятся на ночь.

Я медленно извлек из кармана сюртука новенькую записную книжку, купленную специально для сыщицкой работы. Потом я достал остро заточенный карандаш и раскрыл записную книжку на первой, чистой странице.

Мистер Рофф резко выпрямился, точно услышав стук судейского молотка, сцепил руки на столе, таким образом усмирив наконец свои беспокойные длинные пальцы, и уставился на меня со всем вниманием, на какое в данных обстоятельствах способен человек преклонного возраста и нервического темперамента, явно слабеющий рассудком.

– Да, конечно, – промолвил он. – Давайте перейдем к делу, мистер Коллинз. Какое у нас с вами дело, мистер Коллинз?

– Господин Эдмонд Диккенсон, – твердо сказал я, услышав в своем голосе металлические, но все же не жесткие нотки, свойственные сержанту Каффу; я точно знал, как сотворенный мной персонаж провел бы подобный разговор.

– А, да, конечно… вы принесли весточку от господина Эдмонда Диккенсона, мистер Коллинз?

– Нет, мистер Рофф, хотя я знаком с этим молодым джентльменом. Я хотел спросить вас о нем, сэр.

– Меня? Ну да… конечно… рад помочь вам, мистер Коллинз, а через вас – и мистеру Диккенсу, коли мистер Диккенс нуждается в моей помощи.

– Уверен, он будет благодарен вам, мистер Рофф, но нынешнее местонахождение мистера Диккенсона интересует в первую очередь меня. Не могли бы вы дать мне его адрес, сэр?

У старика вытянулось лицо.

– Увы, не могу, мистер Коллинз.

– Это секретная информация?

– Нет, нет, ничего такого. Молодой господин Эдмонд всегда открыт и прозрачен, как… как летний дождь, сэр, коли вы позволите мне вторгнуться с сей метафорой в вашу с мистером Диккенсом литературную сферу. Господин Эдмонд не стал бы возражать, если бы я сообщил вам нынешний его адрес.

Я лизнул кончик остро заточенного карандаша и выжидательно уставился на собеседника.

– Но, увы, я не могу, – вздохнул престарелый мистер Рофф. – Мне неизвестно, где господин Эдмонд жительствует в настоящее время. Раньше он снимал квартиру здесь, в Лондоне, неподалеку от Грейс-Инн-Сквер, но я знаю, что он съехал оттуда в этом году. А где господин Эдмонд обретается сейчас – мне неведомо.

– Может, у своего опекуна? – подсказал я; ничья слабая память никогда не станет помехой для сержанта Каффа.

– Опекуна? – повторил старый джентльмен, слегка встревоженно. – Ну… не исключено… возможно… вполне вероятно.

Прежде чем приступить к расследованию, я порылся в памяти и в своих записях, касающихся нашей с Диккенсоном беседы, имевшей место полтора года назад в номере гостиницы «Чаринг-Кросс», где он оправлялся после катастрофы.

– Речь идет о мистере Уотсоне, проживающем в Нортгемптоншире, так ведь, мистер Рофф? Который в прошлом являлся либерально настроенным членом парламента, насколько мне известно?

– В общем – да, – промолвил Рофф, явно впечатленный моей осведомленностью. – Но – увы – нет! Наш дорогой мистер Роланд Эверетт Уотсон скончался четырнадцать лет назад. После этого молодой господин Эдмонд постоянно переезжал с места на место, во исполнение судебных постановлений об опекунстве, то и дело менявшихся. Ну, знаете… сначала тетка в Кенте… потом дядя-путешественник с домом в Лондоне – мистер Спайсхед провел в Индии почти все время, пока господин Эдмонд находился под его опекой… потом престарелая кузина бабушки. Эдмонда воспитывали главным образом слуги, знаете ли.