Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 158)
Я коротко взмахиваю пистолетом, и Диккенс направляется к окутанной сумерками границе кладбища, где находится известковая яма. Я следую за ним на расстоянии нескольких футов, стараясь сохранять безопасную дистанцию на случай, если вдруг Неподражаемый набросится на меня с намерением отнять оружие.
Внезапно он останавливается, я тоже останавливаюсь и отступаю на пару шагов, вскидывая и наставляя на него револьвер.
– Дорогой Уилки, могу я обратиться к вам с одной просьбой? – Он говорит так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь шум ветра в немногочисленных деревьях и густой болотной траве.
– Сейчас не время для просьб, Чарльз.
– Возможно.
В слабом лунном свете я вижу, что он улыбается. Мне не нравится, что он повернулся ко мне и смотрит на меня. Я надеялся, что он останется ко мне спиной, покуда мы не достигнем ямы и не покончим с делом.
– Но у меня все же есть просьба, – тихо продолжает он. К своему крайнему раздражению, я не слышу страха в его голосе, звучащем гораздо тверже, чем мой. – Одна-единственная.
– Какая именно?
– Возможно, вам покажется странным, Уилки, но последние несколько лет я остро предчувствовал, что умру в годовщину Стейплхерстской катастрофы. Вы позволите мне достать хронометр из жилетного кармана и посмотреть, который час?
«Зачем?» – тупо думаю я. Перед отъездом из дома я выпил почти две обычные свои дозы лауданума и сделал два укола морфия, и теперь действие препаратов сказывается, не столько укрепляя мою решимость, сколько вызывая головокружение и замутняя сознание.
– Хорошо, посмотрите, только быстро, – с усилием произношу я.
Диккенс спокойно достает хронометр, вглядывается в него в лунном свете и раздражающе медленно заводит, прежде чем положить обратно в карман.
– Начало одиннадцатого, – говорит он. – В июне темнеет как раз в это время, и мы выехали поздно. До полуночи ждать недолго. Я не могу объяснить, почему… ведь ваша цель – чтобы никто не узнал, как и где я умер и погребен… но для меня важно, чтобы мое предчувствие сбылось и я покинул этот мир не восьмого, а девятого июня.
– Вы надеетесь, что кто-нибудь здесь появится или вам вдруг представится возможность сбежать, – говорю я своим новым, дрожащим голосом.
Диккенс пожимает плечами.
– Если кто-нибудь зайдет на кладбище, вы сможете застрелить меня и через заросли травы добраться до вашей кареты, ждущей неподалеку.
– Тогда ваше тело найдут, – невыразительным голосом говорю я. – И похоронят вас в Вестминстерском аббатстве.
Тут Диккенс смеется. Громким, заливистым, беззаботным смехом, столь хорошо мне знакомым.
– Неужели все дело в этом, Уилки? В Вестминстерском аббатстве? Рассею ли я ваши опасения, если скажу, что уже изъявил в завещании волю, чтобы меня похоронили скромно, без шумихи? Никаких церемоний в Вестминстерском аббатстве или любом другом месте. Я выразил свое желание в самых недвусмысленных выражениях: не больше трех карет в похоронной процессии и не больше провожающих, чем поместится в этих трех каретах.
Кажется, мое тяжело стучащее сердце – а теперь еще и пульсирующая головная боль – пытается попасть в такт далекому рокоту прибоя на песчаной отмели где-то к востоку, но неравномерные порывы ветра отказываются подчиняться ритму.
– Никакой похоронной процессии не будет, – говорю я.
– Ясное дело, – соглашается Диккенс и приводит меня в ярость едва заметной усмешкой. – Тем больше оснований оказать мне последнюю маленькую любезность, прежде чем мы расстанемся навеки.
– Чего ради? – спрашиваю после долгой паузы.
– Вы сказали, что каждый из нас сегодня разгадает тайну. Видимо, мне предстоит раскрыть тайну, что же ждет человека после смерти, если там вообще есть что-нибудь. А что насчет вас, Уилки? Какую тайну желаете разгадать этим погожим вечером вы?
Я молчу.
– Позвольте мне высказать предположение, – говорит Диккенс. – Вы хотели бы узнать, чем должна была закончиться «Тайна Эдвина Друда». И возможно даже, узнать, каким образом мой Друд связан с вашим Друдом.
– Да.
Он снова смотрит на часы.
– До полуночи осталось всего полтора часа. Я прихватил с собой фляжку бренди – по вашему совету, хотя Фрэнк Берд пришел бы в ужас, когда бы узнал об этом, – а вы наверняка взяли что-нибудь бодрящее для себя. Почему бы нам не найти где-нибудь здесь удобное местечко и не побеседовать в последний раз, прежде чем колокола соборной башни возвестят о моем смертном часе?
– Вы надеетесь, что я передумаю, – говорю я со злобной улыбкой.
– На самом деле, дорогой Уилки, я ни секунды не сомневаюсь, что такого не случится. И я не уверен, что мне хочется, чтобы вы передумали. Я очень… устал. Но я не прочь напоследок поговорить с вами и выпить бренди.
С этими словами Диккенс круто поворачивается и начинает высматривать среди надгробных камней место, куда присесть. Мне остается либо уступить его желанию, либо пристрелить его прямо здесь и отволочь труп к известковой яме, на расстояние многих ярдов. Я надеялся избежать подобного непотребства, оскорбительного для нас обоих. И, честно говоря, я ничего не имел бы против того, чтобы спокойно посидеть несколько минут, покуда у меня не пройдет головокружение.
Он выбирает в качестве стульев два плоских надгробных камня, расположенных по сторонам от могильной плиты подлиннее, способной сойти за низкий стол, – напоминание о происходившей на этом самом кладбище трапезе, когда Диккенс изображал официанта перед Эллен Тернан, ее матерью и мной.
Получив разрешение, Диккенс достает из кармана сюртука фляжку с бренди и ставит ее на плиту-стол перед собой, а я делаю то же самое со своей серебряной фляжкой. Я запоздало соображаю, что мне следовало похлопать Неподражаемого по карманам, когда я в первый раз направил на него пистолет. Я знаю, что в Гэдсхилл-плейс он держит свой собственный пистолет, а также дробовик, из которого убил Султана. Тот факт, что Диккенс нисколько не удивился, узнав о цели нашей «таинственной вылазки», наводит меня на мысль, что он мог прихватить из дома оружие… тогда получает объяснение его иначе необъяснимая беспечность.
Но сейчас уже слишком поздно. Я просто буду начеку все оставшееся до полуночи время.
Несколько минут мы сидим в молчании. Потом колокола соборной башни начинают отбивать одиннадцать – нервы у меня так напряжены, что я дергаюсь и едва не спускаю курок оружия, по-прежнему нацеленного Диккенсу в грудь.
Он замечает мою реакцию, однако ничего не говорит, когда я кладу револьвер на колено, продолжая направлять дуло на него, но убрав палец из штуковины, которую Хэчери называл, кажется, «спусковой скобой».
Я снова вздрагиваю всем телом, когда после долгого молчания Диккенс подает голос:
– Это то самое оружие, что однажды показывал мне Хэчери?
– Да.
Несколько мгновений слышен лишь шелест ветра в траве. Словно страшась этой тишины, словно она ослабляет мою решимость, я заставляю себя сказать:
– Вы знаете, что Хэчери умер?
– О да.
– А вам известно, как он умер?
– Да, – кивает Диккенс. – Известно. Мне сообщили знакомые из Столичной полиции.
Больше нам нечего сказать на эту тему. Но от нее я перехожу к интересующему меня предмету, единственно благодаря которому Чарльз Диккенс до сих пор остается жив.
– Меня удивило, что вы ввели в «Эдвина Друда» персонажа по имени Дэчери, явно переодетого сыщика в пышном парике, – говорю я. – Такая карикатура на бедного Хэчери – особенно если учесть… э… прискорбные обстоятельства его смерти, – кажется довольно обидной.
Диккенс смотрит на меня. Сейчас, когда мои глаза привыкли к темноте, на кладбище, расположенном далеко от освещенных фонарями улиц и жилых домов с горящими окнами, создается впечатление, будто надгробные камни вокруг – особенно белая мраморная плита между нами, похожая на ломберный стол, за которым мы разыгрываем нашу последнюю партию в покер, – отбрасывают на лицо Диккенса блики лунного света, словно жалкие подобия газовых ламп в осветительной установке, сооруженной для его публичных чтений.
– Не карикатура, – возражает он. – Теплое воспоминание.
Я отпиваю маленький глоток из фляжки и небрежно отмахиваюсь.
Это неважно.
– Вы не написали еще и половины «Друда» – из печати вышло только четыре первых выпуска, – но уже убили молодого Эдвина Друда. Позвольте спросить вас как профессионал профессионала – как человек, бесспорно более опытный и предположительно более искусный в деле сочинения «романов с тайной», – как вы надеетесь удерживать интерес читателя, Чарльз, если вы совершили убийство в первой трети истории и имеете лишь одного кандидата в убийцы – вашего умнейшего негодяя Джона Джаспера.
– Ну что ж, – говорит Диккенс, – как профессионал профессионалу отвечу вам: не следует забывать, что… Стойте!
Я резко вскидываю револьвер и, промаргиваясь, целюсь ему в грудь. Кто-то зашел на кладбище? Он пытается отвлечь мое внимание?
Нет. Похоже, Неподражаемому просто пришла в голову какая-то мысль.
– Но откуда, дорогой Уилки, – продолжает Диккенс, – вы знаете о внешности Дэчери и даже об убийстве бедного Эдвина, если эти сцены, эти главы еще не появились в печати и… а, ясно… Уиллс! Вы каким-то образом раздобыли копию законченной рукописи у Уиллса. Уильям Генри славный малый, верный друг, но после несчастного случая стал совсем другим, со всеми своими дверями, скрипящими и хлопающими в голове.