Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 160)
«Елена Ландлес, – думаю я. – Эллен Лоулесс Тернан. Даже в последней незаконченной части несостоявшейся книги Диккенс непременно должен связать самую красивую и загадочную женщину в романе со своим собственным плодом фантазии и наваждением. Эллен Тернан».
– Вы меня слушаете, Уилки? – спрашивает Диккенс. – У вас такой вид, будто вы засыпаете.
– Вам кажется, – говорю я. – Но даже если Джон Джаспер на самом деле является Джаспером Друдом, намного старшим братом жертвы, какой в этом интерес для читателя, вынужденного скучать на протяжении еще нескольких сотен страниц, посвященных обычным признаниям?
– Не обычным признаниям, – хихикает Диккенс. – В этом романе мысли и сознание убийцы будут вскрыты и исследованы так, как не делалось никогда прежде в истории литературы. Ибо Джон Джаспер, он же Джаспер Друд, это два разных человека, две самостоятельные трагические личности, заключенные в одурманенном опиумом мозгу регента Клойстергэмского… – он на миг умолкает и театральным жестом указывает на громадное здание позади, – Рочестерского собора. Именно в этих самых склепах…
Он снова указывает на собор, и я машинально перевожу туда помутненный взгляд, – в этих самых склепах Джон Джаспер/ Джаспер Друд спрячет полусожженные известью кости и череп своего любимого племянника и брата Эдвина.
– Чушь собачья, – тупо бормочу я.
Диккенс коротко хохочет.
– Возможно, – говорит он, продолжая тихо посмеиваться. – Но с учетом всех последующих сюжетных поворотов и ходов читатель будет… был бы… в восторге от многочисленных открытий и сюрпризов, которые его ждут… ждали бы… впереди. К примеру, наш Джон Джаспер-Друд совершил убийство под влиянием гипноза и опиума одновременно. Последний – опиум, принимаемый во все больших и больших дозах, – подготовил почву для воздействия первого – гипнотического приказа убить брата.
– Это лишено всякого смысла, – говорю я. – Мы с вами неоднократно обсуждали тот факт, что месмерист не может приказать человеку совершить убийство… совершить любое преступление… несовместное с нравственно-этическими взглядами, которых этот человек держится в сознательном состоянии.
– Да, – соглашается Диккенс.
Он допивает последний глоток бренди и кладет фляжку в верхний левый внутренний карман сюртука (я запоминаю на будущее, где она находится). Как всегда при обсуждении сюжетных ходов и прочих моментов своих произведений, Чарльз Диккенс говорит смешанным тоном многоопытного профессионала и возбужденного мальчишки, сгорающего от желания рассказать интересную историю.
– Но вы не слушали меня, дорогой Уилки, – продолжает он, – когда я объяснял, что достаточно сильный гипнотизер – я, например, и уж точно Джон Джаспер-Друд и другие, пока неизвестные нам египетские персонажи, остающиеся за кулисами повествования, – может внушить человеку вроде нашего регента Клойстергэмского собора иллюзию существования в воображаемом мире, где тот не отдает себе отчета в своих поступках. А под дополнительным воздействием опиума и, скажем, морфия, подпитывающих данную иллюзию, он вполне может без собственного ведома совершить убийство или еще худшее злодейство.
Я подаюсь вперед. Я по-прежнему держу в руке револьвер, но напрочь о нем забыл.
– Если Джаспер убивает своего племянника… своего брата… под гипнотическим внушением призрачного Некто, – шепчу я, – то кто этот Некто?
– Ага! – ликующе восклицает Чарльз Диккенс, хлопая себя по колену. – Это самая восхитительная и занимательная часть тайны, Уилки! Ни один читатель из тысячи – нет, ни один из десяти миллионов, – даже ни один писатель из сотен собратьев по перу, которых я знаю и уважаю, в жизни не догадается, что гипнотизером и истинным убийцей в загадочном деле Эдвина Друда является не кто иной, как…
Колокола на высокой башне за спиной Диккенса начинают отбивать полночь.
Я вздрагиваю и часто моргаю. Диккенс резко поворачивается на камне и смотрит на башню, словно она живое существо, представляющее для него угрозу, а не безмолвное, холодное, слепое вместилище колоколов, возвещающих его смертный час.
Когда эхо двенадцатого удара замирает над узкими темными улицами Рочестера, Диккенс снова поворачивается ко мне и улыбается.
– Куранты пробили полночь, Уилки.
– Так о чем вы говорили? – подсказываю я. – О личности гипнотизера? Подлинного убийцы?
Диккенс складывает руки на груди.
– Я рассказал достаточно на сегодня. – Он встряхивает головой, вздыхает и едва заметно улыбается. – И достаточно на свой век.
– Вставайте, – говорю я.
У меня так кружится голова, что я чуть не падаю, поднявшись с камня. Мне трудно держать как надо револьвер и незажженный фонарь, словно я разучился делать две вещи одновременно.
– Идите, – командую я, хотя сам толком не понимаю, кому отдаю приказ – Диккенсу или своим ногам.
Позже я сознаю, что Диккенсу ничего не стоило спастись бегством, пока мы шли к задней границе кладбища, а потом через заросли травы на краю болота, где нас ждала известковая яма.
Если бы он пустился бежать, а мой первый поспешный выстрел оказался неудачным, тогда для него было бы пустячным делом скрыться в высокой болотной траве и бегом, ползком убраться подальше. Найти его там было бы сложно и при дневном-то свете, а уж ночью практически невозможно, даже с фонарем. Вдобавок шум крепчающего ветра и отдаленный рокот прибоя заглушали бы шорох, производимый им в траве.
Но Диккенс не собирается бежать. Он спокойно идет впереди. Кажется, он тихонько напевает себе под нос. Я не улавливаю мелодии.
Когда мы останавливаемся, он встает на краю ямы, но лицом ко мне.
– Вам следует помнить, – говорит он, – что металлические предметы в моих карманах известь не уничтожит. Часы, подаренные мне Эллен… фляжку… галстучную булавку и…
– Я помню, – хриплю я. Мне вдруг становится тяжело дышать.
Диккенс коротко взглядывает через плечо на яму, но продолжает стоять лицом ко мне.
– Да, мой Джаспер Друд признался бы, что именно сюда он притащил труп Эдвина Друда… Джаспер моложе нас с вами, Уилки, а потому, хотя опиум существенно подорвал его физические силы, ему не составило бы труда пронести мертвого юношу несколько сотен ярдов…
– Замолчите, – говорю я.
– Вы хотите, чтобы я повернулся кругом? – спрашивает Диккенс. – Стал спиной к вам, лицом к яме?
– Да. Нет. Как вам угодно.
– Тогда я буду смотреть на вас, дорогой Уилки. Мой бывший друг, товарищ по путешествиям и некогда вдохновенный соавтор.
Я стреляю.
Выстрел гремит оглушительно, и револьвер дает столь сильную отдачу, что едва не выпрыгивает у меня из руки (честно говоря, я толком не помню, как палил из него на черной лестнице прошлой зимой).
– Боже мой! – восклицает Диккенс.
Он так и стоит где стоял. Он ощупывает грудь, живот, бедра с почти комическим видом.
– Похоже, вы промахнулись.
Тем не менее он не пытается бежать.
В барабане осталось еще три патрона.
Теперь я прицеливаюсь, стараясь унять дрожь в руке, и спускаю курок еще раз.
Пола Диккенсова сюртука взлетает до уровня талии и падает. Он опять ощупывает себя. Потом отводит полу сюртука в сторону и просовывает палец в отверстие, пробитое пулей. Должно быть, она прошла менее чем в дюйме от его бедра.
– Уилки, – мягко произносит Диккенс, – может, для нас обоих будет лучше, если…
Я снова стреляю.
На сей раз пуля попадает Диккенсу в грудь – этот звук ни с чем не спутать: словно тяжелый молоток ударяет по холодному металлу. Резко крутанувшись на месте, он падает навзничь.
Но не в яму. Он лежит на краю ямы.
И он все еще жив.
Я слышу его громкое, хриплое, затрудненное дыхание. Клокочущее, булькающее, словно легкие у него наполнены кровью. Я подхожу и останавливаюсь над ним. Он смотрит вверх, и я задаюсь вопросом, кажусь ли я сейчас Диккенсу ужасным черным силуэтом на фоне звездного неба.
В своих произведениях я несколько раз использовал отвратительное французское выражение
И в пистолете Хэчери осталась всего одна пуля.
Опустившись на колено, я склоняюсь над Неподражаемым, создателем разных дураков вроде дедлоков, барнаклов, домби и грюджиусов, но также таких негодяев, паразитов и злодеев, как феджины, артуры доджерсы, сквирсы, кэсби, слаймы, пекснифы, скруджи, воулсы, смолвиды, вегги, бамблы, лэмлы, хоуки, фэнги, тигги и…
Я приставляю дуло тяжелого пистолета Хэчери к виску стонущего Чарльза Диккенса. Сознаю, что прикрываю левой рукой свое лицо, заслоняясь от осколков черепа, брызг крови и ошметков мозга, которые полетят в стороны через секунду-другую.
Диккенс мычит, силясь что-то сказать.
– Невообразимо… – с трудом разбираю я. А потом: —Проснись… Да просыпайся же… Уилки…
Бедный ублюдок пытается очнуться от того, что кажется ему кошмарным сном. Возможно, именно так все мы уходим из этой жизни – жалко стеная, гримасничая и умоляя далекого, бесчувственного Бога даровать нам пробуждение от сна.
– Пробудись… – лепечет он, и я спускаю курок.
Все кончено. Мозг, придумавший и наделивший жизнью Дэвида Копперфилда, Пипа, Эстер Саммерсон, Урию Гипа, Барнаби Раджа, Мартина Чезлвита, Боба Крэтчита, Сэма Уэллера, Пиквика и сотни других персонажей, живущих в умах миллионов читателей, теперь растекся на краю ямы серо-розовой лужицей, маслянисто поблескивающей в лунном свете. Только осколки черепа белеют во мраке.