Дэн Сайфер – Формула истины: дилогия (страница 5)

Алессандра стояла на шатких, скрипящих строительных лесах под самым потолком, кутаясь в объёмный, заляпанный побелкой пуховик. Пальцы в строительных перчатках с обрезанными концами закоченели до потери чувствительности, но она не останавливалась. Миллиметр за миллиметром она снимала уродливую масляную краску советского периода – мрачное наследие располагавшегося здесь когда-то туберкулезного санатория, – чтобы добраться до оригинальной фрески итальянских мастеров.

Запах сырой извести, влажной кирпичной крошки и вековой пыли был здесь абсолютным хозяином.

Сквозь монотонный вой ветра она вдруг уловила чужеродный звук. Это не было тяжёлое шарканье рабочих ботинок прораба и не лай местных бездомных собак. Это был чёткий, размеренный, властный стук дорогих мужских туфель по битому кирпичу.

Алессандра опустила мастерок и посмотрела вниз.

Среди гор строительного мусора, обломков почерневшей лепнины и гнилых досок стоял Роман. В безупречном тёмно-синем пальто из викуньи, идеальном костюме и с выражением лица человека, который только что обнаружил критическую ошибку в архитектуре мироздания. Он выглядел здесь настолько нелепо и пугающе чужеродно, словно голограмма из высокотехнологичного будущего дала сбой и отрендерилась прямо посреди разрушенного восемнадцатого века.

– Я всегда думал, что эксперты вашего уровня работают в стерильных бестеневых лабораториях под музыку Вивальди, а не «косплеят» строителей египетских пирамид в условиях вечной мерзлоты, – его низкий голос эхом разлетелся по пустому залу, гулко ударившись о своды.

Алессандра сдвинула на лоб массивные защитные очки и оперлась локтями о пыльные доски лесов.

– А я думала, создатели цифровых матриц мгновенно растворяются при контакте с нефильтрованным воздухом, – парировала она, сверху вниз глядя на его идеальную укладку. – Как вы вообще прошли фейс-контроль у местной стаи диких собак? Вы приехали сюда, чтобы купить эту усадьбу и сровнять ее с землёй, или ваш навигатор просто сошёл с ума от избытка духовности на квадратный метр?

– Мой навигатор привёл меня к женщине, которая третьи сутки игнорирует звонки моей службы безопасности по поводу экспертизы фламандского полотна, – Роман подошёл вплотную к основанию лесов. – Я решил лично проверить, не похитили ли вас конкуренты…Хотя… Судя по антуражу, вас похитила святая инквизиция.

– Здесь нет связи, Роман… Только несущие стены и история.

Она ожидала, что он раздражённо развернётся и уйдёт. Что отдаст распоряжение прислать за ней вертолёт или курьера с контрактом. Но Роман, бросив быстрый, презрительный взгляд на свои туфли ручной работы, молча поставил ногу на грязную, шаткую деревянную перекладину лесов.

– Что вы делаете? – Алессандра рефлекторно выпрямилась, почувствовав, как дрогнула конструкция. – Леса собирали пьяные подрядчики из того, что нашли на свалке. Они не выдержат вес вашего эго!

– Моё эго сегодня на жёсткой диете, – невозмутимо ответил он, стремительно преодолевая пролёт за пролётом.

Его координация хищника была безупречной. Ни лишней суеты, ни грамма страха высоты. Меньше чем через минуту он стоял рядом с ней на узком, прогибающемся деревянном настиле под самым потолком. Леса угрожающе скрипнули, заставив их оказаться непозволительно, опасно близко друг к другу. Настолько близко, что Алессандра сквозь запах извести снова безошибочно узнала этот мужской, подавляющий аромат: холодный ветивер, колкие ноты можжевеловых ягод и скрытая, обжигающая пульсация розового перца.

Роман перевёл взгляд на стену, над которой она работала. Из-под уродливой грязно-зелёной масляной краски проступало нежное, написанное охрой и ультрамарином лицо ангела.

– Палимпсест, – тихо констатировал Роман, не глядя на неё.

Алессандра удивлённо вскинула брови.

– Вы знаете этот термин?

– Я создаю многоуровневые коды, Сандра. Палимпсест – это рукопись, написанная поверх счищенного старого текста. В IT мы называем это грубой перезаписью данных. Но старые данные всегда можно восстановить, если досконально знать архитектуру системы. Зачем вы мёрзнете здесь ради куска старой штукатурки?

– Потому что советские маляры закрасили подлинник, цинично решив, что больным туберкулезом ангелы ни к чему, – Алессандра стянула грязную перчатку и осторожно, почти ласково коснулась обнажённого лица на фреске. – Они пытались стереть историю, чтобы построить свой функциональный, предсказуемый мир. Прямо как вы, Роман. Вы ведь тоже предпочитаете закрашивать всё живое и непредсказуемое мёртвыми алгоритмами?

Это был профессиональный удар под дых. Прямой, жёсткий, без малейшей попытки сгладить углы светским тактом.

Роман медленно перевёл потемневший взгляд со стены на ее лицо. Кончик ее носа очаровательно покраснел от пронизывающего холода, на бледной щеке белела неаккуратная полоса известковой пыли, но в прозрачных глазах плясали такие дикие черти и такой острый, неприрученный интеллект, что у него снова, как тогда в депозитарии, болезненно перехватило дыхание.

Она не пыталась ему понравиться. Она не пыталась казаться слабой. Она бросала ему вызов прямо на своей территории. И эта ее колючая, живая дерзость возбуждала его мозг и тело сильнее, чем самая откровенная провокация.

Роман молча расстегнул своё пальто из викуньи, стоимость которого наверняка превышала годовой бюджет этой нищей реставрационной экспедиции, стянул его с широких плеч и шагнул вплотную к Алессандре.

Она инстинктивно вжалась лопатками в холодную стену фрески, но он не стал нарушать ее границ. Он лишь бережно набросил тяжёлую, хранящую жар его тела ткань ей на хрупкие плечи.

– Если вы умрёте от пневмонии до того, как закончите атрибуцию моей картины, мои корпоративные юристы подадут иск к вашим наследникам, – произнёс он с абсолютно непроницаемым лицом.

Но его руки на секунду дольше необходимого задержались на ее плечах, плотно закутывая ее в ткань. Этот контраст между циничными словами и почти интимной заботой жеста сбил Сандру с толку.

– А что касается алгоритмов, Сандра… Вы глубоко ошибаетесь, – его голос стал ниже. – Я не закрашиваю живое. Я просто прячу его от тех, кто не умеет с ним обращаться.

Он стоял на холодном, шатком настиле, в одном тонком шерстяном пиджаке, насквозь пронизываемый ледяным ноябрьским сквозняком, и смотрел на неё так, словно эта забытая богом разрушенная усадьба была единственным местом на земле, где он сейчас хотел находиться.

Алессандра утонула в спасительном тепле его пальто. И впервые за долгие, одинокие годы почувствовала, что кто-то подобрал пароль к ее собственной, давно и надёжно заблокированной системе безопасности.

Тяжёлая ткань викуньи хранила его животное тепло. Вместе с этим теплом Алессандру с головой накрыл его запах. Он не имел ничего общего с тяжёлым, кричащим парфюмом, которым обычно злоупотребляли мужчины, желающие банально заявить о своём финансовом статусе. Это был аромат абсолютного контроля и скрытой, хищной опасности.

В сочетании с её собственным, въевшимся в кожу ароматом горького миндаля, застывший морозный воздух вокруг них вдруг приобрёл такую плотность и химию, от которой у Алессандры закружилась голова.

– Вы заболеете, – она инстинктивно свела вместе лацканы огромного пальто, чувствуя себя странно защищённой внутри этой чужой, непреодолимой брони. – Ваш элитный кашемир не спасёт от сквозняков восемнадцатого века.

– Моя иммунная система справится. А вот ваша статистика выживаемости на этих досках вызывает у меня серьёзные сомнения как у аналитика, – Роман сделал еще один неуловимый полушаг, сокращая дистанцию до критического, вибрирующего минимума.

На узком настиле, зависшем в десяти метрах над каменным полом, им приходилось делить один кубический метр пространства.

Алессандра усмехнулась. Ее льдистые глаза смотрели на него с ироничным, но уже потеплевшим прищуром.

– Фламандцы ждали моей экспертизы триста лет. Подождали бы еще пару дней. Вам не нужна была эта картина прямо сейчас, Роман. И не рассказывайте мне красивые сказки про ваши «незакрытые процессы» в системе. Зачем вы приехали?

Роман неотрывно смотрел на неё. На её закутанную в его пальто фигуру, на белую полосу известковой пыли на щеке, на непокорную тёмную прядь, выбившуюся из-под защитных очков. Она выглядела нелепо, грязно и устало, но он в жизни не видел ничего более совершенного и сексуального.

– Я приехал проверить одну гипотезу, – ровным, гипнотическим голосом ответил он.

– Какую?

Он медленно перевёл взгляд с ее лица на расчищенный фрагмент фрески. Лицо ангела смотрело на них сквозь века.

– Я хотел понять, ради чего вы отказываетесь от комфортного, понятного мира. Вы же могли сидеть в тёплом офисе престижного аукционного дома, Алессандра. Пить коллекционное шампанское с инвесторами, выгодно торговать своим блестящим интеллектом и носить дорогой шёлк. А вы выбираете мышиный помет, руины и высокую вероятность свернуть свою красивую шею на гнилых досках.

– Потому что в тёплых офисах инвесторы покупают и продают подделки, – тихо, но твёрдо ответила она, гордо вздёрнув подбородок. – Они покупают жалкую иллюзию причастности к вечности. А здесь – оригинал. Даже если он разрушен. Я предпочитаю замерзать рядом с настоящим, чем сыто греться в искусственном инкубаторе.