Дэн Сайфер – Формула истины: дилогия (страница 10)
– Он ведь искренне верит, что спас её от боли, – тихо, на грани слышимости произнесла Алессандра, не сводя глаз с пустых глаз Веры.
– Он не спас её, Сандра. Он её забальзамировал, – голос Романа прозвучал у самого ее уха. В нём звучала холодная, сканирующая аналитика, но за ней скрывалось нечто более глубокое. Он смотрел на ту же пару и думал абсолютно о том же.
Виолончель взяла пронзительную, надрывную ноту, похожую на отчаянный человеческий крик.
В эту секунду Алессандра внезапно, с пугающей ясностью ощутила тяжесть руки Романа на своей талии. Жар его ладони сквозь шёлк платья вдруг показался ей клеймом.
Ее память услужливо подкинула картинки из их собственного идеального брака. Пентхаус с климат-контролем. Роскошная лаборатория на первом этаже, из которой ей не нужно выходить. Недавняя новость о том, что Роман выкупил целый квартал вокруг её работы, чтобы оградить ее от шума и «непредсказуемости».
В руке Романа, спрятанной в рукав дорогого костюма, крылась точно та же самая титаническая, сокрушительная сила, что и у Ильи. Роман тоже был «стратегом». Он умел подчинять и защищать. И прямо сейчас, в этом душном, пахнущем дорогими духами и старой пылью зале, Сандра испытала приступ парализующего, ледяного ужаса.
Она представила, что однажды, после очередного кризиса, её собственные прозрачные глаза станут такими же пустыми и мёртвыми, как у Веры. Что её Эго, её вечный поиск истины, её непокорный хаос будут безжалостно сломлены этой безупречной, удушающей заботой и алгоритмами безопасности Романа. Что она не выдержит его давления и однажды просто сдастся, позволив ему поглотить себя ради иллюзии покоя.
А Роман, стоя позади неё и неотрывно глядя на «мёртвое» лицо жены своего партнёра, впервые в жизни до животного ужаса испугался самого себя.
Его блестящий мозг только что сложил дважды два. Он знал свою природу хищника. Он кристально ясно осознавал, что его самое глубокое, подсознательное желание – полностью растворить Алессандру в себе. Изолировать её от холодных руин, от других людей, от любого малейшего риска. Запереть этот шедевр в своём сверхнадёжном сейфе. Сделать ее абсолютно, тотально своей.
Но, глядя на Илью и Веру, он увидел финальный результат такой «безопасности». Если он победит её Эго – он навсегда убьёт оригинал. Если он поглотит ее бушующею вселенную, на выходе он получит безупречную, сломанную куклу. И эта кукла будет сниться ему в кошмарах.
Ни один из них не хотел уступать. Ни один не был готов «расщепиться до нейтрино», чтобы стать равными. Их Эго кричало об опасности, требуя самосохранения любой ценой.
Алессандра резко, почти грубо сбросила тяжёлую руку Романа со своей талии.
– Мне нужно на воздух, – процедила она сквозь стиснутые зубы и, не оборачиваясь, направилась к выходу на открытую террасу, прорезая толпу нарядных гостей, как ледокол.
Роман не пошёл за ней. Он остался стоять в тени тяжёлой бархатной портьеры, мрачно глядя на темнеющее в бокале вино и физически чувствуя, как по монолитному фундаменту их идеального брака, прямо под его ногами, с мерзким хрустом ползёт первая, фатальная трещина.
Глава 12. Поверхностное натяжение
В молекулярной физике существует понятие «поверхностного натяжения». Это тончайшая, невидимая плёнка на границе двух сред, которая заставляет молекулы вцепляться друг в друга мёртвой хваткой, чтобы сохранить форму капли и не дать ей растечься. Если наблюдать за этим процессом под мощным микроскопом, становится ясно, что это не состояние покоя. Это колоссальное внутреннее напряжение системы, пытающейся удержать саму себя от распада.
Воскресное утро в пентхаусе на Крестовском острове выглядело как ожившая, безупречно отретушированная реклама идеальной семьи.
За тройным бронированным стеклом панорамных окон бушевал свинцовый петербургский шторм. Ветер швырял воду в фасад здания, но внутрь не проникало ни звука. В гостиной было тепло, стерильно тихо и абсолютно безопасно.
Алессандра сидела на глубоком замшевом диване, поджав под себя ноги, и медленно перелистывала тяжёлый, пахнущий типографской краской каталог флорентийской выставки. Роман полулежал рядом, опираясь спиной на широкий подлокотник. На его коленях покоился раскрытый ноутбук, но экран давно погас, отражая лишь серый уличный свет. Его левая рука рассеянно, с пугающей для такого жёсткого человека нежностью, перебирала тёмные пряди волос Сандры.
Они пытались «склеить» ту самую трещину, возникшую после приёма у Ильи. Они отчаянно пытались быть нормальными. Быть просто мужем и женой, у которых выдалось ленивое воскресенье.
Но воздух между ними звенел, как перетянутая струна.
Роман изо всех сил старался «не давить». После того страшного вечера он осознал, что его гравитация может ее уничтожить, и теперь пытался искусственно уменьшить свою массу. Он перестал контролировать ее график. Он не спрашивал, почему она задерживается в лаборатории. Он загонял свой базовый инстинкт хищника-собственника в самые тёмные, глухие углы своего сознания. Хищник питался вегетарианской пищей и сходил с ума.
Алессандра, в свою очередь, изо всех сил старалась быть «благодарной». Она видела, как этот титан ломает себя, чтобы дать ей пространство для манёвра. Она старалась чаще бывать дома, реже уезжать на раскопки и не провоцировать его холодный, аналитический ум на ревность к ее работе.
Они ходили друг перед другом на цыпочках, как сапёры по минному полю, замаскированному под элитный паркет.
– Я распорядился перевести инвестиционный транш фонду защиты архитектурных памятников, – нарушил стеклянную тишину Роман. Его голос звучал обволакивающе мягко. – Они выкупили здание рядом с твоей лабораторией. Теперь там не будет стройки. Никакого шума, никаких вибраций для твоих холстов. Чистая, контролируемая зона.
Он ждал, что она обрадуется. Он преподнёс ей безопасность на золотом блюде.
Пальцы Алессандры замерли на глянцевой странице каталога. Бумага едва слышно хрустнула. Внешне она даже не дрогнула, но внутри неё взвыла сирена.
Он снова это сделал. Он не запретил ей работать, нет. Он просто купил целый квартал вокруг неё, чтобы изолировать ее от непредсказуемости мира. Он пытался поместить ее фреску под еще более толстое, пуленепробиваемое стекло.
Но она не стала спорить. Перед глазами всплыли пустые, мёртвые глаза Веры. Сандра боялась, что, если сейчас начнёт отстаивать свои границы и доказывать своё право на хаос, Роман рефлекторно включит свой алгоритм подавления, и они снова сорвутся в ту пропасть, где кто-то один должен быть уничтожен.
– Спасибо, – тихо ответила Сандра.
Она закрыла каталог, отложила его на край дивана и прижалась щекой к плечу мужа. Движение было правильным, но мышцы ее шеи оставались напряженными. – Это очень щедро.
Роман мгновенно подобрался. Его пальцы, гладившие ее волосы, замерли.
Его нейросети, натренированные десятилетиями тяжёлых переговоров на поиск малейшей фальши, мгновенно считали это «спасибо». Он услышал не слова, он услышал интонацию. В этом коротком звуке не было искры. В нем не было радости или жизни. Там была только глухая, вымученная капитуляция.
Поверхностное натяжение их брака достигло критического предела.
Они оба кристально ясно понимали, что лгут друг другу, пытаясь сохранить внешнюю форму сосуда, пока внутри него стремительно выкипает кислород. Роман зажмурился, вдыхая смешанный с запахом старой бумаги аромат горького миндаля. И в эту секунду он с леденящей ясностью почувствовал, что теряет её именно в тот самый момент, когда пытается удержать сильнее всего.
Глава 13. Теорема отторжения
Алессандра стояла перед массивной инсталляцией из ржавого металла и колотого промышленного стекла. Скульптура называлась «Сингулярность». Холодный, безжалостный неоновый свет выхватывал острые, мёртвые грани материала.
Автор выставки, Давид, подошёл к ней бесшумно. Пятнадцать лет назад они вместе учились в Академии художеств. Давид был гением. Человеком-ураганом, чья сырая, животная энергия могла питать небольшую электростанцию. Он горел своим искусством, был непредсказуем, дик, вечно перепачкан в глине и невероятно, заразительно жив.
Сейчас рядом с ней стоял успешный, лощёный, безупречно одетый галерист с потухшим, стеклянным взглядом.
– Тебе не нравится, – констатировал Давид, протягивая ей бокал ледяного шампанского. Это был не вопрос.
– Технически это безупречно, Дав. Идеальный баланс формы и пустоты, – Алессандра не отвела взгляд от скульптуры, в которой отражался неон. – Но внутри нет тока. Это мёртвый металл. Куда делся свет?
Давид горько, надломленно усмехнулся и сделал большой глоток из своего бокала.
– Свет остался в Марго, – спокойно ответил он.
Алессандра вздрогнула. Маргарита. Девушка-стихия, художница-авангардистка, с которой Давид жил три года назад. Их отношения были похожи на непрерывное схождение лавины. Они были настолько зеркальными в своём упрямстве, эгоцентризме и жажде свободы, что их столкновение искрило на весь Петербург. Две контр-галактики.
– Я думала, вы просто не сошлись графиками. Ты уехал в Берлин, она осталась в Москве… – осторожно начала Сандра.