Дэн Пайпенбринг – Чарльз Мэнсон, ЦРУ и тайная история шестидесятых (страница 4)
Звук четырех выстрелов разнесся по всему Бенедикт-Кэньону, однако в доме номер 10050 на Сьело-драйв их, похоже, никто не услышал. Это был дом в деревенском стиле из камня и дерева; в многочисленных газетных статьях его деревянную обшивку вскоре начнут описывать как томатно-красную. Вымощенная плитами извилистая дорожка вела мимо широкого парадного крыльца к колодцу желаний, по краям которого были установлены каменные голуби и белки. Позади дома располагались бассейн и скромный гостевой дом. Двор украшали невысокая живая изгородь, огромные сосны и радующие глаз клумбы с маргаритками и бархатцами. Через белую голландскую дверь[7] можно было попасть в гостиную, где выложенный камнем камин, потолочные балки и мансарда с ведущей в нее лестницей из красного дерева создавали очень уютную атмосферу.
Поняв, что все окна и двери в доме закрыты, Уотсон прорезал длинную горизонтальную щель в москитной сетке на окне столовой и через него проник в дом. Затем он пробрался к входной двери и впустил Аткинс и Кренуинкел. В гостиной трое убийц наткнулись на Войцека «Войтека» Фриковски, тридцатидвухлетнего начинающего режиссера, выходца из Польши, спавшего на диване, накрытом американским флагом. Фриковски тогда отходил после плотного десятидневного общения с мескалином. Пережив в Польше все жестокости Второй мировой войны, он переехал в Америку, где вел довольно бесцельную жизнь. Его друзья считали, что в нем чувствовалась какая-то «задумчивость и тревожность»: он принадлежал к поколению поляков, «сошедших с орбиты» [9].
С трудом разлепив глаза и увидев стоящие над ним фигуры в черном, Фриковски потянулся и, очевидно приняв незнакомцев за друзей, спросил:
– Который час?
Уотсон направил на Фриковски револьвер и велел:
– Молчать! Не двигайся, или ты труп.
Фриковски напрягся, начав осознавать серьезность ситуации.
– Кто вы такие, – спросил он, – и что вы здесь делаете?
– Я дьявол, – ответил Уотсон, ударив Фриковски по голове, – и я собираюсь заняться здесь своими дьявольскими делами.
Аткинс нашла в бельевом шкафу полотенце и постаралась как можно крепче связать им руки Фриковски. Затем она, по указанию Уотсона, отправилась осматривать дом в поисках других людей. Подойдя к спальне, она через приоткрытую дверь увидела женщину, которая полулежала на кровати и читала. Это была двадцатипятилетняя Эбигейл Фолгер, наследница кофейной империи. В доме на Сьело-драйв она жила с апреля – из-за Фриковски, с которым на тот момент встречалась. Оторвав взгляд от книги, Фолгер улыбнулась и помахала Аткинс, которая тоже помахала в ответ и двинулась дальше по коридору.
Аткинс заглянула во вторую спальню и застала там мужчину, сидевшего на краю кровати и разговаривавшего с беременной женщиной в одном нижнем белье. Это был тридцатипятилетний парикмахер Джей Себринг. Его салон в Беверли-Хиллз привлекал немало богатых и знаменитых клиентов; он первым начал стричь посетителей в отдельном кабинете, а не в общем зале парикмахерской. Во время войны в Корее Себринг служил на флоте. По слухам, он был настолько скрытен по натуре, что его телефонный номер знали всего пять человек.
На кровати рядом с ним лежала его бывшая девушка, двадцатишестилетняя Шэрон Тейт, беременная первым ребенком. Она была на девятом месяце. Тейт не так давно закончила съемки в фильме «Один из тринадцати»[8], в котором сыграла самую большую на тот момент роль, и ее агент обещал: рано или поздно она станет звездой. Тейт родилась в Далласе в семье армейского офицера, и ее детство проходило в разных городах, разбросанных по всему миру. Она была настолько красива, что, когда впервые приехала в Нью-Йорк, на улицах при ее появлении замирало движение [10]. Она становилась королевой выпускного бала и в средней школе, и в старшей, а первую свою победу завоевала еще в шесть месяцев – когда выиграла в Техасе конкурс «Мисс Карапуз». Тейт надеялась: актерская карьера поможет ей доказать, что в ней есть нечто большее, чем просто привлекательная внешность. Переехав на Сьело-драйв, в дом, который она называла «Домом любви», Тейт смотрела в будущее с оптимизмом [11]. Она верила – рождение ребенка укрепит их брак с Полански, порой ведшим себя с ней не слишком уважительно [12].
Доложив Уотсону о результатах обхода, Сьюзан Аткинс заново связала руки Фриковски отрезком нейлоновой веревки. Потом привела в гостиную остальных: угрожая ножом, загнала туда Фолгер, а следом Себринга и Тейт. «Пойдемте со мной, – велела она им. – Молчите, или вы покойники».
Шокированные и растерянные, они начали предлагать злоумышленникам деньги и все что угодно, умоляя не причинять никому вреда. Троим пришедшим из спален Уотсон приказал лечь лицом вниз на пол перед камином. Тейт заплакала, Уотсон велел ей заткнуться. Взяв длинную веревку, он связал Себрингу руки за спиной, а затем обмотал ее вокруг его шеи. Той же веревкой он затянул петлю на шее Тейт и Фолгер, а конец перекинул через потолочную балку.
Себринг с трудом поднялся на ноги и возмутился: неужели этот человек не видит, что Тейт беременна? Он попытался подойти к Тейт, но Уотсон дважды выстрелил в него, пробив легкое. Себринг рухнул на лежавший возле камина ковер в виде шкуры зебры. Поскольку все трое были связаны одной веревкой, его падение заставило вскрикнувших Тейт и Фолгер встать на цыпочки, чтобы не быть задушенными. Уотсон упал на колени и начал без остановки бить парикмахера ножом. Затем, снова поднявшись, ударил Себринга ногой в голову. После этого он велел Кренуинкел выключить в доме весь свет.
Тейт спросила:
– Что вы собираетесь с нами делать?
– Вы все умрете, – ответил Уотсон.
Фриковски сумел высвободить руки. Он кинулся к Аткинс, пытаясь разоружить ее, но она вонзила нож ему в ногу и продолжала наносить удары, пока они катались по полу гостиной – мелькали руки и ноги, сверкала сталь. Фриковски схватил Аткинс за длинные волосы. Его кровь была повсюду, он получил более полудюжины ранений, однако сумел, пошатываясь, подняться на ноги. Аткинс выронила нож, Фриковски побежал к входной двери и, хотя Аткинс, догоняя, колотила его руками, успел добраться до лужайки. Уотсон остановил его двумя пулями, а затем повалил на землю и несколько раз ударил рукояткой револьвера по затылку с такой силой, что та сломалась, а череп Фриковски треснул.
Из дома доносилось рыдание Тейт. Фолгер, сумевшая освободиться от петли на шее, тоже выскочила наружу через парадную дверь. Похожая на привидение в развевавшейся ночной рубашке, она добежала до середины лужайки перед домом, когда Кренуинкел догнала ее и пустила в ход нож, нанеся Фолгер двадцать восемь ударов. К делу подключился Уотсон, и Фолгер обмякла, произнеся: «Я сдаюсь. Я уже умерла. Забирайте».
Залитые потом и чужой кровью, двое убийц поднялись и увидели Фриковски, который снова был на ногах и, спотыкаясь, направлялся к ним. Они начали с той же механической точностью наносить ему удары ножом, вонзая сталь в мышцы, кости и хрящи. Коронер насчитает на его теле пятьдесят одну ножевую рану, а также тринадцать ударов по голове и два пулевых ранения.
Аткинс оставалась в доме с Тейт, которая скулила, сидя на полу – по-прежнему в одном нижнем белье и все еще привязанная за шею к мертвому телу своего бывшего любовника Себринга. Она была единственной, кто еще оставался в живых. Ее ребенок, мальчик, должен был родиться через две недели. Уотсон вернулся в дом и приказал Аткинс убить актрису. Тейт умоляла сохранить ей жизнь, пощадить ее будущее дитя.
– Я хочу родить ребенка, – сказала она.
– Женщина, мне тебя не жалко, – ответила Аткинс, обнимая Тейт сзади за шею. – Ты умрешь, а мне все равно.
Она ударила Шэрон ножом в живот. Уотсон присоединился к Аткинс. Вдвоем они нанесли Тейт шестнадцать ножевых ранений, пока она не простонала «мама» и не умерла.
Аткинс погрузила пальцы в рану на теле Тейт и попробовала на вкус ее кровь. «Теплая, липкая, приятная, – вспоминала она позже. – Я вкусила смерть, а она отдала жизнь – вау, вот это фокус». Намочив полотенце в крови Тейт, Аткинс подошла к входной двери, где, следуя указаниям Уотсона «написать что-нибудь такое, что потрясет мир», накарябала слово «pig», «свинья». Их работа была завершена.
Вернувшись под утро на ранчо Спэн, Уотсон, Аткинс, Кренуинкел и Касабиан легли в постели и крепко уснули. «Я отключилась, – вспоминала позднее Аткинс. – Как будто умерла. Не могла ни о чем думать. Почти что отрубилась или потеряла сознание… В голове было пусто. Внутри ничего не осталось. Как будто я отдала всю себя» [13].
Дом на Сьело-драйв, 10050, стал сценой настолько бездушного, варварского разгрома, что страна содрогнулась. 8 и 9 августа 1969 года словно принадлежали разным реальностям. СМИ поспешили объявить случившееся чем-то более омерзительным, нежели обычное убийство, чем-то оккультным. Одна газета назвала эту расправу «кровавой оргией», другие писали о «ритуальных убийствах» и «признаках непонятного религиозного обряда» [14; 15; 16]. Достоверной информации не хватало, факты искажались. Возможно, в деле замешаны наркотики, а может и нет; возможно, на Себринге был сатанистский черный капюшон, а может и нет. Масштабная картина сверхъестественной катастрофы. Побывавший на месте преступления полицейский признался, что тела выглядели, как манекены, которые окунули в красную краску. Другой сказал: «Там прямо поле боя» [17]. Крови вылилось столько, что она пропитала ковры. Журнал «Тайм» сообщал: потолок в доме испещрен шальными пулями.