Дэн Отто – История без хэппи-энда. Пельмени, полторашка и одна любовь, которая кончилась (страница 3)

И тут случилось чудо.

В очередную субботу я созвонился с дочками. Думал: «Кино, попкорн, стандартный набор отца-героя». Но они сказали:

— Пап, а давай просто во дворе погуляем? Не хочется сидеть в кино.

Я удивился, но согласился. Погуляли. Качели, горки, обсудили, у кого в классе самая строгая училка. Всё как в старые добрые времена, только теперь мы не идем домой вместе, а расходимся в разные стороны.

Время прощаться. Я уже настроился на вечер с пивом и кинескопом. И вдруг:

— Папа… А можно мы сегодня у тебя переночуем?

Честно? Я чуть не заплакал. Прямо там, посреди двора, глядя на песочницу. Сдержался, конечно. Но внутри всё перевернулось. Как будто кто-то нажал кнопку «Пуск» в моем остановившемся сердце.

— Конечно-конечно-конечно! — выпалил я, стараясь не орать от радости. — А мама с бабушкой?.. Позвоните, спросите.

Разрешение получено. Мы идем ко мне. В однушку. С кинескопом, который я, кстати, уже успел заменить на нормальный большой телик (маленькая победа — деньги нашлись, даже не спрашивайте где). Постель купил новую — знал, что рано или поздно пригодятся. Не знал, что так скоро.

Пицца, кола и первый нормальный сон.

Дети легли на большом диване. Я — на кресле-кровати, которое проклинает мою спину каждую ночь. Заказали пиццу. Купили колу. Естественно, я взял себе пивка — традиция, но сегодня оно уже не было главным героем вечера.

Мы бесились. Смеялись до колик. Дочь младшая показывала, как танцует их учительница на физре. Старшая рассказывала, как мальчик из параллели подарил ей «валентинку», а она её порвала, потому что «он нефор». Я слушал и ловил себя на мысли:

«Господи, как же я скучал по этому шуму. По этим голосам. По этому хаосу, который называется "мои дети здесь".»

Впервые за долгое время в этой квартире не было тишины. Не той тишины, от которой звенит в ушах и лезут плохие мысли. А живой, настоящей, с хрустом пиццы и звоном банок колы.

Дети уснули первыми. Сопели, раскинувшись на диване, как два маленьких урагана. А я сидел в кресле, допивал пиво (уже не для того, чтобы забыться, а просто потому что вкусно) и смотрел на них.

И тут меня накрыло. Не болью, нет. Чем-то другим. Тем, что я забыл за эти две недели ада.

Счастьем.

Я не плакал. Я просто сидел, слушал их дыхание и думал: «Вот она, моя победа. Маленькая. На один вечер. Но она есть».

Маленькая победа, которая возвращает в трезвую ясность.

Когда долго живешь в темноте, даже спичка кажется солнцем. А тут — целый фейерверк. Дети спят у тебя дома. В твоей убогой однушке с видом на Лахта Центр. На твоем старом диване. Под твоим старым пледом, который помнит лучшие времена.

Я заснул в ту ночь без тревоги. Без мыслей о бывшей. Без прокрутки диалогов. Просто выключился, как старый кинескоп, который наконец-то показал хороший фильм.

И утром проснулся другим. Не счастливым — рано еще. Но живым. Готовым. Трезвым во всех смыслах.

Как я развелся. Часть 5: Серая зона. Ужастики, лавочная крыса и первые мысли о свиданиях.

Итак, прошло несколько недель. Не скажу, что я всё преодолел — это было бы враньём, от которого лопнул бы даже мой кинескоп, если бы я его не выбросил. Но кое-какие подвижки случились. Организм, как старый дизель, начал чихать, кашлять, но заводиться.

Возвращение в зал: встреча с собственным телом.

Я снова начал переодически посещать спортзал. «Периодически» — это громко сказано. Скорее, я ходил туда раз в неделю, делал два подхода, смотрел на себя в зеркало, понимал, что форма — это мягко сказано, и уходил, купив по пути протеиновый батончик, чтобы заесть чувство вины.

Но сам факт! Я снова надел кроссовки, которые на меня смотрели с укором всё это время. Я снова поднял железо (килограмма три, но всё же). Мышцы болели, но это была хорошая боль. Не та, от которой хочется выть в подушку, а та, после которой думаешь: «Я жив, и даже могу отжаться от пола. Целых два раза».

Пиво по вечерам сократилось. Не закончилось — давайте без фанатизма. Но вместо двух полторашек я иногда выпивал одну. А иногда и вовсе обходился чаем. С печеньками. Вкус взрослой жизни, где главный наркотик — это стабильность, а не пенный напиток.

Субботние ночёвки: наш маленький киноклуб ужасов.

Субботние ночёвки детей стали регулярностью. Теперь это был не подарок судьбы, а ритуал. Как чистка зубов или утренний кофе, только веселее.

Мы придумали традицию: смотреть ужастики. Те самые, которые дома им, естественно, смотреть не разрешали. «Мама сказала, что мне будет страшно спать», — говорила младшая. «А мне мама сказала, что это глупости», — вторила старшая.

Я включал что-нибудь этакое — не слишком кровавое, но с атмосферой. Дети визжали, закрывали глаза руками, а потом через пять минут выглядывали из-под пледа и требовали продолжения. Мы смеялись, когда актёр в фильме делал глупость («Папа, ну кто же идёт в подвал без фонарика?!»), а потом я провожал их в туалет, потому что «там за дверью кто-то есть».

В эти вечера я забывал, что я — разведённый неудачник с абонементом в метро. Я был просто папой, который показывает детям, как круто быть вместе. Даже если вместе — это в однушке с видом на небоскрёб и под пиццу с ананасами (да, я извращенец, и что?).

Бывшая: ненависть как консервант.

Бывшую жену я всё так же ненавидел. Не бурно, как в первые дни, а спокойно, методично, как человек, который разглядывает врага через прицел. Я до сих пор не мог понять: что я сделал не так? Почему у неё закончились чувства? Что значит «выбрать себя»? Выбрать себя — это когда покупаешь новое платье или идёшь на маникюр. А не когда вышвыриваешь мужа из дома после 12 лет совместной жизни.

Я прокручивал в голове все возможные варианты. Может, мало зарабатывал? Да нет, хватало. Может, мало любил? Да я её на руках носил. Может, мало цветов дарил? Да я их столько купил, что местные флористы открыли второй филиал.

Ответа не было. И не будет. И это бесило больше всего.

Я перестал с ней общаться практически никак. Короткие сообщения: «Заберу детей в 16». «Перевёл деньги». «Ок». Сухо, как песок в Сахаре. Она пыталась пару раз завести светскую беседу — я отрезал. Не из мести, нет. Просто мне не о чем говорить с человеком, который однажды сказал «я не люблю тебя» и даже не покраснел.

На алименты она не подавала. Это единственное, за что я был ей благодарен (и то с натяжкой, как рваные джинсы на холод). Мы договорились: я перевожу сам. Честно, вовремя, без напоминаний. Потому что дети — это не поле для битвы. Это тот самый островок, где даже враги могут пить один коктейль через трубочку, если очень надо.

Тот самый звонок: машина, пробег и лавочная крыса.

Прошло два месяца. Я уже начал привыкать к новой жизни, как вдруг — звонок. Бывшая. Голос спокойный, деловой:

— Приходи. Надо поговорить.

Сердце ёкнуло. Я подумал: «Всё, сейчас скажет, что хочет вернуться. Или что продала детей в цирк. Или что переезжает во Владивосток».

Собрался. Пошёл. Встретились во дворе, дети гуляли, а я сел на лавочку напротив бывшей.

И тут я увидел ЕЁ. Сидит рядом с бывшей, надувшись, как индейка на День благодарения. Страшная разведенная стареющая подруга-крыса, которая работает юристом. Вы знаете тип? Такие женщины в разводе счастливее, чем в браке, потому что наконец-то могут разводить чужое, не занимаясь своим. У неё был взгляд, который говорил: «Я знаю о разводах всё. А ещё я знаю, как вытянуть из мужика последние трусы. И носки прихватить».

Бывшая просит переписать на неё машину. Ту самую, которую я купил.

— Зачем? — спрашиваю.

Она мнётся. Глазки бегают. Подруга-юрист смотрит на меня как удав на кролика.

— Ну… так надо.

Я, вообще-то, с самого начала говорил: «Машина твоя, я на неё не претендую». Но переписывать не хотел — только чтобы при продаже её цена была выше. Потому что один владелец — это святое. Как девственность в рекламе шоколада.

— Объясни зачем, — повторяю я.

Молчание. Подруга-крыса делает страшные глаза. Бывшая смотрит в асфальт.

Я подписал всё, что она хотела. Потому что, знаете, иногда проще согласиться, чем доказывать что-то человеку, который уже давно не слышит. Но перед этим сказал:

— Ты поступаешь глупо. Это твоё дело, но глупо. И та, что сидит рядом, тебе не помощница, а ядовитый плющ.

Подруга-крыса обиделась. Бывшая промолчала. Я ушёл гулять с детьми, чувствуя себя так, будто меня только что обокрали, но при этом дали понять, что кошелёк был мой, а теперь почему-то не мой.

Ещё месяц: качели, борщи и пельмени.

Прошёл ещё один месяц. Режим 50 на 50. Вроде отпустило, а вроде по ночам всё ещё просыпаюсь и смотрю в потолок. Вроде перестал пить пиво, а вроде в пятницу купил сразу три полторашки, потому что «настроение — как у робота, которому дали пинка».

Начал готовить борщи. Серьёзно. Взял кастрюлю, накрошил свёклы, морковки, картошки. Позвонил маме: «Мама, как варить борщ?» Она заплакала от счастья, потому что подумала, что я наконец-то женюсь снова. Не дождалась.

Борщ получился… съедобным. Дети сказали: «Нормально, пап, только соли маловато». Я доедал его целую неделю, чувствуя себя холостяком, который случайно открыл кулинарную книгу.

А потом снова неделя пельменей. Потому что борщ — это сила воли, а пельмени — это диагноз.

Но я чувствовал: легче. Медленно, как по наждачной бумаге, но легче.