Дэн Ноар – Страшные истории (страница 4)

Тот, кто смотрит в окна

– Бабушка, ну хватит тебе. Страшилки это всё, – сказал Миша, отставляя кружку с горячим чаем на деревянный стол. – В двадцать первом веке живём. Кто сейчас по деревням ходит, да ещё в окна ночью заглядывает?

Бабушка Вера сидела у печки, укутанная в тёплый платок. Её морщинистое лицо было спокойно, но глаза смотрели на внука серьёзно, почти тревожно.

– Ты, Миша, смеёшься, а здесь, в Моховке, такие вещи лучше вслух не обсуждать. Особенно после захода солнца.

– Да брось, бабуль, ты же знаешь, я из города. У нас максимум – странный сосед, и тот в тапочках.

– В городе у вас свои ужасы, а у нас – свои. И этот… он не человек.

Миша нахмурился.

– Кто – он?

– По ночам, как только темнота садится на деревню, кто-то начинает ходить по улицам. Без звука, как будто скользит. Ни собаки не лают, ни сова не ухнет. Только шаги – медленные, глухие. А потом – стук в окно. Сначала один. Потом пауза. Потом ещё один. Чёткий, аккуратный, как будто кто-то проверяет, слышишь ты или нет.

– Ну и кто же это может быть? Может, кто-то из местных пугает?

– А вот никто его не видел близко. Только ощущают. Некоторые говорят, что это тень. Высокая, худощавая фигура. Всегда стоит лицом к окну. Но лица-то и не видно – будто маска или вовсе пустота. Только глаза светятся… тускло, как лампочка, что догорает.

Миша невольно бросил взгляд в окно. За ним темнел лес, казалось, он начинался сразу за домом.

– И что, часто он приходит?

– Не каждый день, – вздохнула бабушка. – Но когда стучит – это всегда к беде. Те, кто открывали дверь после этого, потом или исчезали, или совсем с ума сходили. Были случаи… Мы не забыли.

– Ты серьёзно сейчас?

– Помнишь Анну Степановну? Старушку с соседней улицы, которая постоянно сидела у окна и ждала внука?

– Да, она ещё всё время на лавочке сидела летом.

– А потом вдруг перестала. Закрылась. Говорила, что к ней по ночам кто-то заглядывает. Мы думали – старческий маразм. А потом её нашли мёртвой в кресле. Лицо искажено страхом, окно настежь. И на подоконнике – следы. Но не человеческие. Будто когтями землю скребли, но не оставили ни одного отпечатка ноги.

Миша поёжился. Он чувствовал, как холод прокрадывается из-под пола. В деревенском доме, окружённом лесом, такие разговоры звучали куда реальнее, чем в городских стенах.

Он встал и подошёл к окну. Закрыл его на щеколду, на всякий случай.

– Ладно, бабуль. Я пойду спать. Завтра с утра поеду обратно.

– Я тебе постель приготовила в той комнате. Только штору не забудь задвинуть. И если ночью услышишь стук – не вставай. Что бы ни было, не смотри в окно.

– Понял, понял, – отмахнулся он, пытаясь улыбнуться.

Ночь опустилась на деревню густым покрывалом. Лес за домом шептал и стонал, будто жил своей жизнью. Миша ворочался в постели, не находя сна. Печка потрескивала в соседней комнате, придавая хоть немного уюта.

А потом он проснулся.

Стук.

Один. Пауза. Второй.

Он сел на кровати, прислушался. Может, послышалось? Сердце билось чаще, чем хотелось бы.

Стук. Снова.

Он медленно подошёл к окну и аккуратно отодвинул штору. На улице было темно. Лишь тусклая луна слегка освещала двор. И там, у самого окна, стоял кто-то.

Фигура. Высокая. Неподвижная. Лицо не разобрать – как будто чёрная пустота. Но глаза… два тусклых, бледных огонька, смотрящих прямо на него. Ни страха, ни злобы. Просто взгляд. Пронзающий до костей.

Миша резко отпрянул. Штора задвинулась обратно. Он в панике бросился в постель, натянул одеяло до подбородка и пытался не дышать.

Стук больше не повторился. Но всю оставшуюся ночь он чувствовал, как кто-то наблюдает. Непрерывно. Снаружи. Из темноты.

Утром бабушка поставила перед ним завтрак – горячую кашу и чай.

– Видел? – спросила она, не глядя на него.

Миша не ответил. Лишь медленно кивнул.

– Вот и не говори больше, что это сказки.

Он больше не спорил. И в деревню больше не возвращался.

Шёпоты под гипсом

В еловом лесу к югу от старой пригородной ветки лежит кирпичный корпус бывшей туберкулёзной больницы 1950‑х годов постройки. После серии коротких, будто преднамеренно локализованных пожаров и исчезновения дежурной медсестры архив закрыли, пациентов перевели, а здание – заморозили. Формально. Фактически его не успели законсервировать: окна выбиты, часть крыши провалилась, рентген-кабинет пуст, но подвал заперт ржавыми дверьми. Местные обходят место стороной. Говорят, в ветреные ночи в коридорах снова звен…

– Андрюх, у нас есть шанс снять то, что никто не снимал! – голос Кирилла шипел в телефоне, как разряженная рация. – Ночная вылазка в тубдиспансер. С ветровыми датчиками, тепловизором и инфракрасом!

Андрей потянулся, глядя на тусклый экран ноутбука. Он снимал тревел-хоррор ролики «для своих», но рост канала застопорился. Ему нужна была бомба – ролик, после которого подписчики поползут вверх, как плесень по сырой стене.

– Мы не одни? – уточнил он.

– Я беру Лену – она звук и свет. И ещё местного: дед Емель – бывший сантехник больницы. Проведёт коротко, покажет входы, и домой. Дальше сами.

Андрей вздохнул. «Сами» – всегда плохой знак. Но клики нужны. Он согласился.

Лес глотал фонари. Иней блестел на сухих стеблях сорной травы. Когда из темноты выросло пятно кирпича, Лена включила боковую панель света; луч прошёлся по облупленным буквам: «ГОРОДСКАЯ ПРОТИВОТУБЕРКУЛЁЗНАЯ БОЛЬНИЦА №4».

Дед Емель, сутулый, в старой армейской шинели, ткнул кочергой в цепь на двери приёмника.

– Замок не держит. Снизу пустота. Сапогом прижмёте – пролезете. Только в подвал не суйтесь. Там лифт клином встал. С тех пор как Агата пропала.

– Какая Агата? – спросила Лена.

Дед сплюнул.

– Медсестра. Ночную пересменку ждала, да не дождалась. Нашли повязки перемотанные. Будто кто-то изнутри пытался выбраться. Да и чертыхаться хватит. Я пошёл.

Он растворился в темноте быстрее, чем камера успела перестроиться. Кирилл хмыкнул:

– Отличный тизер: «Старик предупредил – и исчез». Пошли.

Коридор тянулся в глубину, запах мокрой штукатурки, плесени и чего-то кисло-медицинского смешивался в удушливый коктейль. По стенам висели обугленные пятна, где некогда были таблички отделений. Лена поставила направленный микрофон: шум – низкий, постоянный, будто далёкий вентиляционный гул. Но здание обесточено.

– Проверяю фон радиации, – пробормотал Кирилл. Прибор пищал в норме.

Андрей подвёл камеру к стойке регистрации. За мутным оргстеклом лежали карточки. Он вытащил одну: «Пациент: Ковалев Р.И., возраст 7, палата Д-12». На обороте размазанный отпечаток маленькой руки – и царапины: «мама не пускают».

– Это пойдёт в вставку, – тихо сказал Андрей.

Из дальнего коридора донёсся глухой металлический лязг. Кирилл повернул тепловизор.

– Ага… там что-то тёплое. Нет, погоди… Интерференция? Лена, дай свет!

Луч лёг на медпункт. На каталке сидел гипсовый учебный манекен для наложения повязок. Только гипс был свежим, влажным блеском. И в нём, на уровне запястья, отпечаток руки – глубоко вдавленный, как в мягкое тесто.

– Этого утром не было, – прошептала Лена. – Я видела фото с городской группы. Манекен голый стоял.

– Снимаем крупно, – выдохнул Андрей.

На указателе стрелка «Д» вела через переходную галерею. Стёкла выбиты, в рамах – льдинки. За стеклопакетами шуршал лес.

Детские палаты сохраняли цвет: бледно‑мятные стены, выцветшие зайцы и облака. Кровати без матрасов, сетки провисли, как паутина. В углу стоял ростомер в виде жирафа, шея которого треснула пополам.

– Запись идёт, – шепнул Кирилл. – Давайте вызов сделаем. Типа сеанс связи. Подписчики любят.