Ден Гудвин – Между льдом и собой другим: хроника выживания разума (страница 3)

Чайки кружили над водой, кричали, спорили, как души, не нашедшие покоя. А Фрол смотрел — и думал: может, и мы такие же? Метим камешки в воду, надеясь попасть, надеясь не задеть, надеясь — быть.

Алина Петровна сидела в своём тесном кабинете, где воздух был густ от бумаги, от времени, от молчания. Лицо её было неподвижно, как у человека, привыкшего к ответственности, но уставшего от неё. Документы лежали перед ней, как немые свидетели чужих маршрутов, чужих ошибок, чужих жизней.

Когда они вошли, она не подняла головы сразу — только скосила глаза исподлобья, как будто не на людей смотрела, а на намерение, на мысль, на тревогу.

— Вы чего, скучать начали? — произнесла она, не спрашивая, а утверждая, как будто знала ответ заранее.

Фрол виновато улыбнулся — не от вины, а от того, что не знал, как иначе быть.

— С тоски пухнем, — сказал он, и в этих словах было больше правды, чем он сам хотел признать.

Гена, стоявший рядом, добавил, почти оправдываясь:

— Четыре дня до следующего заезда. Мы подумали: чего зря сидеть? Мы бы маршрут прошли, метки проверили…

Фрол подхватил, торопливо, будто боялся, что мысль исчезнет, если её не сказать:

— И на перекрёстках таблички освежили…

Алина Петровна вздохнула. Не громко — но так, что в этом вздохе слышалась вся тяжесть её должности, её дней, её понимания.

— Вот вернулись с маршрута — и снова в дорогу, значит? Силы в порядке, животы сыты, усталости не видно… Ну, если так хочется — поправьте маркировку. База от этого только выиграет. Только дополнительных продуктов не ждите. По табелю вы сейчас в отпуске, так что всё — на вашей ответственности. И теплохода не проспите, ладно?

Гена кивнул. Тихо. Почти неслышно.

— Мы быстро, — сказал он, и в этом «быстро» было не обещание, а просьба. Как будто он просил не разрешения — а понимания.

— Да-да, — поспешно добавил Фрол. — Одна нога здесь — другая там.

Только теперь, когда, лёжа в темноте, под ледяным сводом, где дыхание само становилось чужим, он вспомнил — вспомнил с той горькой ясностью, которая приходит не к разуму, а к душе, измученной страхом. Как уверенно он это произнёс. Даже не задумываясь. Шутка, да. Фраза для выхода, для смеха, для легкости. «Одна нога здесь, другая — там». Сказано было с тем беззаботным вызовом, который так легко даётся, когда человек ещё не знает, что будет потом.

А потом — всё. Всё случилось. Всё перевернулось. И теперь эти слова, произнесённые в шутку, казались не просто глупостью, а предвестием. Как будто он сам, не ведая, вызвал судьбу, позвал её, как зовут зверя — и зверь пришёл.

Они не сказали. Никому. Ни о вершине, ни о старой тропе, ни о перевале. Не сказали — и в этом было не просто молчание, а гордыня. Гордыня человеческая, вечная, та самая, что толкает на поступки, за которые потом расплачиваются не словами, а телом, кровью, жизнью.

Если они не появятся до теплохода — начнут искать. Да, конечно. Может, поднимут вертолёт. Если повезёт с погодой. Может — через четыре дня. Может… Слишком много «если». Слишком много «может». А жизнь — она не терпит неопределённости. Она требует действия. Требует выбора. Требует — боли.

Он сжал кулаки. Не от злости — от ужаса. От понимания, что ждать — значит умереть. Что надежда — это роскошь, которую он сейчас не может себе позволить. Нужно выбираться. Нужно идти. Нужно — жить. Иначе — конец. Не смерть, нет. Хуже. Конец смысла. Конец человека.

А сейчас пора провести инвентаризацию рюкзака. Рюкзак оказался совершенно цел и внутри его было сухо. Снег его не промочил. Повезло. Продуктов — больше, чем надо. Ему хватит. Надолго. При экономном расходовании их может хватить ему на месяц. Предыдущая группа туристов, которую они с Геной провели по маршруту в Долину гейзеров, использовала в походе не все из полученных продуктов. Туристы принесли все оставшиеся продукты в инструкторскую. Фрол, не обременяя себя подсчетами, что им с Геной взять на четыре дня, просто сгрёб все со стола в свой рюкзак, ему тяжесть рюкзака была в радость и Гене будет легче за ним поспевать, если его рюкзак тяжелый.

Что есть:

— палатка, тент

— коврик, сидушка, спальник, вкладыш

— горелка, два баллона газа

— три стеариновых свечи, зажигалка (щёлк — вспыхнула. Фух)

— кастрюлька, чайничек, кружка, ложка-вилка, фляга, нож, компас

— термос для жидкости, широкий термос под еду

— аптечка — быстро глянул: бинт, йод, обезбол, пластырь, влажные салфетки

— гречка, овсянка, рис, шесть банок тушенки

— сахар (почти полная пачки), соль (пачка почти пустая)

— чай две пачки, баночка растворимого кофе

— фонарик налобник, запас батареек (два комплекта)

— запас носков, трусов, майка, футболка, перчатки, бафф

— полотенце, мыло в мыльнице, туалетная бумага

— зубная щетка, тюбик зубной пасты, пакетик с зубочистками

— шоколад три плитки, горсть карамелек

— блокнот, карандаш

— Два лавинных шнура… Он замер. Мысль, как удар, как раскат грома в безмолвии, пронзила его. Оба — у него. Оба. Не один, не поровну, не по справедливости — оба. И в этом «оба» была вся суть, вся вина, вся бездна.

Фрол почувствовал, как внутри него что-то вспыхнуло — не просто злость, нет, а ярость, направленная на самого себя, на ту самую самонадеянность, что всегда казалась ему силой. Он не подумал. Не просчитал. Не остановился. Просто пошёл. Как всегда. Как будто жизнь — это прогулка, а не ответственность. «Удача со мной», — говорил он. Говорил с лёгкостью, с ухмылкой, с тем презрением к судьбе, которое прощается только детям.

Глупец. Самоуверенный идиот. И, быть может… убийца.

Если Гена… если… — мысль не завершалась, она разрывала его изнутри, как когти, как ледяные пальцы. Он сжал кулаки, ладони вспотели, тело дрожало, как в лихорадке. Потому что если он выжил, а Гена — нет, если всё это, весь этот кошмар — из-за его «авось», из-за его вечного «да ладно», он себе этого не простит. Никогда. Ни в жизни, ни в смерти, ни в памяти.

Какой же он был самоуверенный придурок. Смешно даже это слово — «придурок». Оно не вмещает ту бездну, ту вину, ту тяжесть, что теперь лежала на нём, как камень, как крест.

Он вжал лицо в рукав. Дышать стало трудно. Воздух — как вода, как лед, не входил в лёгкие. Внутри всё рвалось, всё кричало, всё молило — о прощении, которого не будет.

Гена… Маленький, как воробей. Вечно в шапке, даже в столовой сидел в ней, как будто боялся, что мир отнимет у него тепло. Смешливый. Щурился, когда смеялся, будто солнце било в глаза, будто жизнь — всё-таки была светлой.

И теперь — может быть — его нет. И если нет, то Фрол — не просто виноват. Он — проклят.

Робкий он был, Гена. Не в том смысле, чтобы слабый — нет, слабость была бы проще. А в том, что душа его была трепетная, как лист на ветру, как сердце ребёнка, ещё не познавшего жестокость мира. Перед первой тренировкой — самозадержание на снежном склоне, ледоруб в руках, снег под ногами, страх в груди — руки его дрожали. И Фрол тогда, с той своей вечной бравадой, с тем беспечным светом в глазах, протянул ему шоколадку и сказал:

— Не бойся. Это как снежный серфинг. Снег мягче, чем ты думаешь.

И Гена поверил. Потому что он всегда верил Фролу. Всегда. Даже когда не понимал, зачем ночёвка на перевале, когда можно было остаться внизу, в тепле. Даже когда не понимал, почему нельзя просто отдохнуть, просто жить. Даже когда не понимал, что в этой горе — особенного.

Он был осторожным. Он проверял всё по списку, как будто хотел договориться с судьбой. Он делал пометки на лекциях, как будто надеялся, что знание спасёт. Он знал, сколько хватит газа при минус двадцати. Он однажды сказал, тихо, почти исповедально:

— Я боюсь не лавин. Я боюсь, что не смогу кого-то спасти.

И Фрол тогда, с той своей легкостью, с той своей уверенностью, хлопнул его по плечу и сказал:

— Зато я тебя точно спасу.

А теперь… теперь он — под снегом. Под этим холодным, равнодушным, безмолвным снегом. А Фрол — жив. В безопасности. С рюкзаком. С газом. С шоколадом. И с двумя лавинными шнурами, оба — у него.

Он сжал кулак до боли. До той боли, которая не телесна, а душевна, как крик, который не выходит наружу. И прошептал, не в голос, а в сердце:

— Прости, брат. Прости. Я не подумал. Я всё испортил. Если выберусь — найду тебя. Клянусь.

И в этой клятве — не просто обещание. В ней — вся вина, вся любовь, вся человеческая невозможность быть без греха.

Но чтобы выбраться — нужно мыслить. Не просто хотеть, не просто молиться, а мыслить. Холодно, страшно, больно — но мысль должна быть ясной, как лезвие, как лед, как последняя надежда. Надо оценить. Надо понять. Надо — жить.

Фрол знал: прежде чем идти — надо остаться. Остаться, чтобы собраться. Чтобы не умереть по дороге, как умирают те, кто спешит, не осознав. Пещера — не дом, не убежище, но сейчас она была его миром. Его точкой отсчёта. Его шансом.

Вода была. Прозрачная, ледяная, как сама судьба. Газ — баллоны, тяжёлые, молчаливые, как свидетели. Может хватить на месяц. Месяц — это роскошь. Но Фрол не рассчитывал на месяц. Он не хотел быть тем, кто ждёт. Он хотел быть тем, кто идёт. Кто действует. Кто не сдаётся.

Он думал: неделя. Неделя — до прилёта спасателей. Если они придут. Если кто-то вспомнит. Если кто-то поверит, что он ещё жив. Слишком много «если». Но он не мог позволить себе «если». Он должен был — дать знак. Дать след. Дать себя.