Дэн Джонс – Крестоносцы. Полная история (страница 63)

Папа римский Иннокентий III понятия не имел ни о трудностях постановки мистерий, ни о ливах. Зато он прекрасно знал и всецело одобрял тот факт, что на холодных окраинах северо-восточной Европы велась священная война с безбожниками. Конечно, в этом не было ничего нового. Начиная с похода против вендов в 1147 году будущим крестоносцам северной Германии разрешалось заменить трудное путешествие в Палестину, Египет или Испанию и войну с мусульманами на войну с язычниками поближе к дому — до тех пор, пока они делали вид, будто защищают новообращенных христиан от притеснения.

И пусть подобные заявления представляли собой не что иное, как обычную малоубедительную богословскую эквилибристику, шестидесяти лет военных действий уже было достаточно, чтобы оправдывать северные крестовые походы на основании традиции. Чуть ли не первое, что сделал Иннокентий, взойдя на престол, — удостоверился, что они продолжатся. В первый же год папства он подтвердил, что любой, кто предпримет паломничество с целью защитить новообращенных ливонских христиан, может считать себя крестоносцем и претендовать на все традиционные духовные награды. В 1204 году он снова засвидетельствовал это свое обещание и еще раз повторил его в 1215 году, уговаривая христиан Балтики пойти «против варваров и сражаться за новые насаждения христианской веры»[651]. В 1209 году папа писал королю Дании Вальдемару II, убеждая того «свергнуть вместе с идолами мерзость языческую». «Сражайтесь в этой битве смело и решительно, — писал папа, — как подобает настоящему рыцарю Христа»[652]. Горячая поддержка папой крестовых походов в Балтике помогла укрепить распространенную в тех местах идею, будто Ливония каким-то образом представляет собой Землю обетованную и находится под особой защитой и покровительством Девы Марии[653]. Вскоре с передовых рубежей кампании по зачистке, колонизации и крещению языческих земель стали поступать сообщения о чудесах. Тела умерших не подвергались гниению. Калеки заново учились ходить.

В некотором смысле Ливонский крестовый поход, как и последующие походы против эстонцев и других языческих племен вливались в русло давних попыток германских, датских и других скандинавских баронов расширить пределы своих владений в языческих землях Балтики — часто в пику торговым конкурентам с востока в целом и из русских земель в частности. Но папа Иннокентий III, направо и налево раздавая звание крестоносца бандитам вроде ливонских меченосцев епископа Альберта, преследовал другие, более амбициозные цели. Под влиянием Иннокентия крестовые походы из движения в защиту дальних рубежей, отделяющих мир латинского христианства от царства ислама, превратились в политический инструмент по принуждению светских владык к исполнению воли папы римского. За восемнадцать лет понтификата Иннокентий шесть раз объявлял крестовые походы и успел спланировать седьмой. Ни один из них не дошел до Иерусалима[654]. Более того, самые печально известные сражения крестовых походов Иннокентия (не считая разгрома Константинополя в ходе Четвертого крестового похода) велись не в тысячах миль от Рима, но во Французском королевстве: папа римский бросил все силы церкви и обратил христианские армии против секты, членов которой называли альбигойцами или катарами.

Катары, в отличие от ливов или эстонцев, не были язычниками. Они были еретиками, которые, отступив, по мнению Церкви, от учения Христа, придерживались собственного набора представлений о происхождении мира и природе божественного. Адепты христианской дуалистической системы верований, катары считали, что кроме доброго Бога существует и злой Творец, которого они отождествляли либо с Сатаной, либо с Богом Ветхого Завета. В ведении доброго Бога, полагали они, находится все духовное, но вот жестокий и грешный физический мир — творение Сатаны. Катаризм вырос отчасти из учения Богомила, которое в Х веке распространилось в византийской части Балкан. В 1140–1160-х годах богомилы засылали миссионеров в Рейнские земли, южную Францию и Италию. Но катаризм был не просто богомильством в изгнании. Ко времени, когда эта ересь пустила корни на христианском Западе, она была уже по-своему уникальным явлением.

Катары (название это происходит от греческого καθαρός, что означает «непорочный» или «чистый») верили, что падшие ангелы, унесенные с небес злым Богом, заперты в грешных телах, откуда могут спастись, лишь строго соблюдая катарский догмат, а самое главное, пройдя через ритуал под названием consolamentum (утешение) — своего рода крещения для взрослых, после которого душа утешенного считалась свободной, а он или она причислялись к духовенству и назывались теперь «совершенным» или perfecti (в случае женщин perfectae). От рядовых катаров (credentes, или верующих) ожидалось, что жить они будут, соблюдая обряды и учение катарской церкви, устроенной не менее иерархически, чем Римская: в ней были старейшины — что-то вроде епископов — и послушники (их еще называли старшими и младшими сыновьями). Катары признавали исповедь, благословляли пищу, читали проповеди и молитвы. Большинство верующих проходило через обряд утешения лишь на пороге смерти, поскольку совершенным приходилось вести крайне аскетичную жизнь, по строгости ограничений не уступавшую образу жизни самых воздержанных цистерцианских монахов. Скудная пища, которую позволяли себе совершенные, была исключительно растительной. Они воздерживались от любых сексуальных контактов и гнушались беременности и деторождения. В этом смысле учение катаров можно считать частью возникшего на рубеже XIII столетия общего движения к жизненному укладу, основой которого была крайняя нищета, проповедь и самоотрицание; сюда же можно отнести вальденсов (последователей Петра Вальдо из Лиона, которого объявили еретиком и яростно преследовали), гумилиатов (североитальянский орден бедных проповедников, за которым церковные власти следили с подозрением, хоть и не запрещали) и францисканцев (странствующих монахов, следовавших примеру набожного купеческого сына святого Франциска Ассизского, которых церковь тепло приняла в свои объятия после 1209 года).

В основе системы верований катаров лежало узаконенное отвращение к человеческому телу. Теологические следствия такого подхода мешали катарам воспринимать Иисуса Христа как живое воплощение доброго Бога; они же не позволяли им причащаться. Ничего более еретического и представить себе было невозможно, но катары еще сильнее противопоставили себя генеральной линии церкви, открыто осуждая очевидное обмирщение, корыстолюбие и коррупцию Рима. К тому же, невзирая на запреты, они переводили религиозные тексты, в том числе Библию Вульгату, с латинского на разговорные языки. При этом тайной сектой альбигойцы не были: они исповедовали свои заблуждения у всех на виду, строили общежития для perfecti, проводили обучающие и молитвенные собрания для credentes, хоронили своих мертвых на собственных кладбищах[655].

Третий Латеранский собор — высокое церковное собрание, состоявшееся в Риме в 1179 году, — признал катаризм «мерзкой ересью», «беззаконием», «заблуждением» и «грехом»[656]. Но ни официальное осуждение, ни проповеднические миссии, предпринимаемые цистерцианскими монахами, не смогли помешать катаризму пустить корни среди простого люда по всей Западной Европе и прежде всего в регионах, где светская власть была непрочной или оспаривалась. Особенно крупное гнездо свила эта ересь в южной Франции: в Лангедоке, Тулузе, Каркассоне, Альби (отсюда «альбигойцы») и вокруг них.

Папа Иннокентий считал своей приоритетной задачей изничтожение ересей — прежде всего катарской — и восстановление единства и догмата Римской церкви. Первые пять лет понтификата он неустанно пытался повлиять на старших епископов Западной церкви, обвиняя их в бездействии в отношении еретиков, которые «улавливают бесчисленное множество народа в свои силки и… сеют среди них семя лжи»[657]. Когда удовлетворительных результатов его усилия не принесли, Иннокентий решил прибегнуть к грубой силе военного сословия. В 1207 году он писал французскому королю Филиппу II, что «извращенная ересь… неустанно производит на свет чудовищное потомство… и отвратительную череду преступников». Он пытался, утверждал папа, переубедить еретиков. Но «нарывы, которые не поддаются лечению припарками, приходится вскрывать клинком»[658].

Всю силу ненависти Иннокентия к еретикам и его разочарование тем, что, казалось, немногие в его окружении эту ненависть разделяли, можно ощутить в послании папы жителям итальянского города Витербо, которые в 1205 году избрали нескольких катаров в члены городского совета:

Если земля восстанет против вас и звезды небесные обнажат ваше беззаконие и явят ваш позор всему миру… дабы не только люди, но и силы природы объединились, чтобы истребить вас, уничтожить вас и стереть с лица земли… даже этой кары вам было бы мало. Вы погрязли в своих грехах, как скот в испражнениях… мы уверены, что Господу вы омерзительны[659].

Особо гневное письмо папа отправил графу Раймунду VI Тулузскому (правнуку того самого Раймунда, предводителя Первого крестового похода, который основал на Востоке графство Триполи); в нем папа в пух и прах разносил графа за то, что тот позволил ереси расцвести в его землях: «Что за гордыня переполняет твое сердце, что за безумие охватило тебя, о несносный человек?»[660]