Дем Михайлов – Запертый-2 (страница 8)

– С непродуманных слов, сказанных в не том месте и не в то время, – ответил я, вдруг вспомнив назидательные слова невероятно душного старичка, на два часа загрузившего головы школьной детворы в главном зале.

– Верно! Кто-то из-за личной обиды или попросту не подумав над тем, к чему могут привести его излишне горячие слова, взбирался в коридоре на табурет и начинал орать. Долго ли завести и заставить действовать скучающую детвору? Чем искреннее ты говоришь, чем яростнее обличаешь, тем больше огня ты источаешь, поджигая чувства слушающих. Словами ты высекаешь искры, а искры ведут к пожару! Искра, затем еще одна… и вот потянулся дымок… И вот уже кто-то кричит, что надо пойти и разобраться… Такое случалось в прошлом. Но двенадцатая поправка закрыла дыру в нашем законодательстве – если раньше кричащего нельзя было снять с табурета и заткнуть ему неразумный рот, то теперь это то, что будет сделано незамедлительно. Любой сурвер имеет право на публичное выступление – но сначала он должен подать заявку на оное, после чего произнести свою речь сперва перед опытными и мудрыми сурверами в отдельном помещении, а не перед публикой. И только если речь будет признана честной, неклеветнической, не разжигающей рознь и прочее – лишь тогда ее одобрят и назначат, где и когда ты ее произнесешь. Это касается и партийных выступлений. Нельзя раскачивать лодку, Амос, – потому что у нас только одна лодка, и имя ей – Хуракан. Потонет он – потонем и мы.

– Значит, эта твоя речь про Шестицветиков, про тасманку и разгул агрессивности…

– Раз мы договорились, то сегодня же вечером я подам заявку от лица ВНЭКС, а завтра к полудню уже зачитаю откорректированную и еще более зажигательную гневную речь перед десятком умудренных жизнью сурверов, среди которых наверняка будет и Смотрящий Шестого уровня, раз уж выступать я решил именно здесь. Еще там будут представители Великих родов, может, подтянется кто-то из Охранки и администрации.

– Они такую речь не разрешат, – сказал я, осознав это, когда снова вспомнил все то, о чем он говорил мне в своем черновом обращении. – Им такого не надо.

Только сейчас я понял, что будь подобная речь произнесена на улицах нашего уровня, она вызвала бы как минимум крайне острую критику вялого в действиях Смотрящего и всей администрации, досталось бы нашей Охранке, а Шестицветиков потребовали бы упразднить ко всем чертям, а может, и подвергнуть уголовной ответственности. То, с чем я столкнулся за последний месяц, обычно проходит мимо глаз погруженных в рутину и работу простых сурверов.

Но кто попадет под главный удар, так это Охранка нашего уровня.

Куда смотрят патрульные?

Почему на улицах творится беззаконие?

Откуда столько тасманки, и почему ее не боятся курить?

Биты с гвоздями? Летящие в голову тяжелые литые шары попрыгунчиков? Серьезно?!

– Их всех потребуют сместить с должностей, – добавил я, думая при этом сразу про многих из наших старших и главных. – Тебе не позволят произнести эту речь.

– Конечно, не позволят, – ответил Инверто и заулыбался, глядя на мое озадаченное лицо.

– Но тогда зачем это?

– Не понимаешь?

– Нет.

– Значит, ты плохой историк – во всяком случае, пока что, – припечатал он. – Ведь затея не новая. Все просто, Амос: моя речь пусть и опасна, но при этом она максимально правдива. Я не исказил ни единого факта, ничего не добавил и не приукрасил. В этом сила моих слов – и в этом их опасность. Мне не позволят выступить с этим спичем публично, но при этом по закону не имеют права и запретить. Могут лишь настоятельно рекомендовать резко смягчить риторику, чтобы не вызвать народного негодования. Это минимум их желаний, и тут они в своем праве. Народ волновать не надо. Ну а максимум их желаний – лучше, чтобы речь подобной направленности вообще не прозвучала в переносящих гулкое эхо коридорах Шестого уровня. И они постараются убедить меня в старой доброй истине, говорящей, что слово – серебро, а молчанье – золото. На нашем сленге это означает, что нас попытаются немного подкупить…

– И вы?

– И мы конечно же согласимся, но выторгуем еще немножко сверху. Это жизнь, Амос. И это политика. Они избавятся от опасных слов в обмен на небольшие уступки пришедшей на этот уровень ВНЭКС. Мы здесь условно новенькие, хотим переманить в свои ряды чужих членов, и поэтому нам усиленно ставят палки в колеса – но теперь это прекратится. Благодаря тебе, сурвер Амадей Амос.

– Вы используете мою историю…

– Ну конечно же используем. Ты ведь не думал, что я выбрал тебя за твою внезапную решительность и героизм? – он удивленно поднял бровь.

Я отрицательно помотал головой:

– Ни о чем таком я не думал.

– Уже неплохо! И правильно не думал!

– Но я предположил, что мое знание всех уголков Шестого уровня и…

– Нет. Нет, Амос. В данный момент я вообще не интересуюсь твоими умениями и талантами. О… вижу, как в твоих глазах вспыхнула легкая обида…

– Ну… пусть так. Но что вы получите в обмен на молчание, если не секрет?

– Секрет, но тебе я его открою. Потому что ты не дурак, что я понял сразу. Ты наивен, неопытен, но не дурак и рано или поздно сам бы сложил два и два. А еще я рад чуть пошире открыть тебе глаза на этот темный мир. Все просто, Амос: в обмен на резкое смягчение моей речи и исключение из нее особо… опасных и неприглядных моментов, я потребую предоставить нам то, в чем нам прежде было отказано. Речь о помещениях под офис ВНЭКС. Наша штаб-квартира находится на Третьем уровне рядом с лифтовой зоной – место козырное, считай – Бродвей. И здесь мы хотим создать примерно то же самое. Мы нашли подходящие помещения, арендовали их, но открыть там офис нам не разрешили, заявив, что это якобы перегрузит и без того вечно занятый публикой перекресток – главный перекресток Шестого уровня. Вместо этого нам посоветовали забытый всеми тупик… этакая серая и идущая на понижение кишка с капающими потолками и лужами на полу. Что-то вроде гнойного аппендикса не просыхающего алкаша…

По его красочному описанию я сразу понял, о каком месте идет речь – не раз бывал там в качестве чистильщика. Тут он прав – хрен туда кто пойдет по доброй воле.

– Но главная проблема – там нет туалетов.

– «Туалетов»? – я удивленно заморгал. – А они тут причем…

– А гадить куда прикажешь, сурвер? Пришедшая со мной на этот этаж команда насчитывает двадцать два человека. У нас есть на окраине небольшой закуток в качестве офиса основанного еще годы и годы назад филиала, но и там удобств не наблюдается. А посетители? Им что делать с накопившимися биологическими отходами?

– Без туалетов никак, – признал я.

– Именно! И кто позволит нам провести трубы?

– Никто – уверенно произнес я.

Это огромная головная боль. Мы категорически против лишних вскрытий стен, долбления полов и потолков, протягивания дополнительных коммуникаций любого вида, включая не только трубы, но и провода. Любое добавление несет в себе и увеличение нагрузки по обслуживанию и ремонту, что нагружает наши уже и без того истощенные складские запасы. К тому же это означает врезку в уже существующую систему водопровода и канализации – и кто знает, как они себя поведут после возросшей нагрузки. Партия они или нет, ВНЭКС или нет, но им сухо и категорично предложат пользоваться общественными удобствами и не выделываться. Насколько я помню, от того тупика до ближайшего туалета метров двести. Там же можно набрать из крана и нефильтрованной воды, но я бы ее пить не стал…

– Ты уловил суть, Амос?

– Я уловил, – кивнул я. – Вы услышали о моей истории, сложили в кучу все происшествия, превратили это в зажигательную речь, после которой полетели бы многие головы, а затем поменяете ее на нужное вам пространство в козырном месте…

– И с туалетами, Амос! – он поднял палец вверх. – С тремя туалетами! И один из унитазов будет в отдельном помещении в облюбованном мной кабинете – то есть в моем личном пользовании. Я уже называл тебя наивным и слишком добрым?

– Называл.

– Тогда наша беседа поможет окончательно разбить приклеенные к твоим глазам очки розовой наивности и спрятанное за ними пенсне туповатой рыцарственности. Хватит прощать людям, Амос!

– Да я не…

– Прощаешь! Если тебя били ногами в голову, а потом ты говоришь, что не имеешь претензий, то неважно, насколько каменная и гневная у тебя рожа при этом – ты все равно прощаешь ублюдка, позволяя ему отделаться малой ценой. И в партию я позвал тебя не из-за твоих личных качеств или мечты стать историком. Нет! Мне нужна твоя громкая резонансная история – и только! Да и то – я с радостью обменяю эту быстро теряющую дороговизну историю на три сортира, один из которых окажется в моем личном распоряжении! – он наклонился ближе и прошептал: – Смекаешь, Амос? Благодаря тебе мне не придется терпеть, когда приспичит отлить или сделать дело покрупнее.

– Я…

– Да, я использую тебя, сурвер. Но использую не втемную. И говорю все как есть. Я покупаю тебя и твою историю, чтобы потом обменять ее на светлый офис и три сортира. Такова твоя текущая цена, Амадей Амос: три сортира, – отодвинувшись, он сделал несколько больших глотков кофе, утер губы платком и всмотрелся в мои глаза: – Обиделся?

Я промолчал.

– Не обижайся, Амос. Это ведет к бедности. Злись! Злость ведет к деньгам! Сам посуди – еще месяц назад ты и одного унитаза не стоил. А стоило тебе разозлиться и дать отпор, как твоя цена резко возросла! Так что не будь дешевой обиженкой, а продолжай становиться злее и умнее.