Дем Михайлов – Запертый-2 (страница 10)

В тот день я пробежал трусцой четыре километра, после чего перешел на шаг и в медленном размеренном темпе двигался еще два часа, не обращая внимания на встречных и догоняемых, но шустро проскакивая темные зевы боковых улочек. Все это время я упорно и даже упрямо думал над всем, что прочел и услышал за последние дни, делая акцент на практических сведениях и заодно прикидывая, где бы я мог испытать их в реальности. Помимо этого, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать такую проблему, как мой максимально низкий уровень доступа.

У нас в Хуракане информация официально доступна всем и каждому. Бери любую книгу – и читай! Обогащайся знаниями, сурвер! Знающий и умелый житель убежища – дополнительный шанс выживания всему убежищу!

В целом так оно и было, но при этом источники данных все же имели свои категории, и доступ к ним определялся в некоторой степени твоей профессией, но в основном – твоим образованием. В Хуракане имелись два учебных заведения, выпускающих сурверов с высшим образованием. Имелось несколько узкоспециализированных образовательных учреждений со схемой автоматического трудоустройства по полученной специальности. И, соответственно, бумажный учебник или архив конспектов по гидропонике мне никто не выдаст – профессией и образованием я не вышел.

Но мне плевать на все эти учебники и прочие профессиональные записи. Пусть в них копаются те, кто планирует посвятить этому жизнь, а мне ни к чему тонкости выращивания огурцов и помидоров. И устройство электромоторов я тоже знать не хочу. Даже не собираюсь ничего читать про полостную хирургию, хотя с удовольствием ознакомился бы с азами полевой медицины.

Что меня действительно интересовало, так это записи, сделанные первым поколением Хуракана – но лишь познавательного интереса ради, и особенно сильно мне был нужен массив данных, накопленный сотрудниками Разведки. Они все бывали за пределами убежища, имели реальный опыт, попадали под радиацию, сражались с тварями, а потом те, кто выжил, писали доклады и мемуары. И по еще одной долбаной поправке, введенной каким-то ублюдком двести одиннадцать лет тому назад, все вышедшее из-под пера бойцов Внешки получило особый гриф, ограничивший к нему доступ всем, кроме тех, кому эти данные требовались для выполнения профессиональных обязанностей.

Думаешь, у тебя есть право получить доступ к этим данным?

Что ж – иди и подавай заявку, сурвер. Ее рассмотрят в течении двух календарных месяцев и вынесут решение.

Учитывая мой статус безработного, я был уверен, что мне даже заявку подать не разрешат. И как я ни напрягал голову, не нашел никаких законных способов получить доступ к заветным данным. Через какого-нибудь знакомого, может, и удалось бы заполучить что-нибудь интересное в электронном виде, но таких знакомых у меня не водилось.

Единственная надежда, что у меня оставалась, – так это на грядущий статус некоего исследователя в одном из ведомств партии ВНЭКС. Боюсь только, что моя должность там полностью фиктивна, а исходя из циничных слов Инверто Босуэлла, она может заключаться в чистке его личного сортира. Правда жизни – она такая: пахнет говном и чужой усмешкой.

Во время прогулки я окончательно прочистил голову, запретив сам себе даже думать о добровольном признании в убийстве той девки с битой и о том, чтобы напроситься на изгнание из Хуракана. Меня, может, и изгонят – вот только сурверы не настолько дураки, чтобы отправлять тебя вон с рюкзаком, набитым ценными вещами. Конфискация всего имущества! Все, что ты нажил в убежище, тут и останется. С собой дадут немного еды, бутылку с водой, старый истертый нож и пылающий факел – подожгут, когда выведут наружу. Никакого фонарика ты не получишь – может, раньше давали, но сейчас столь технологическое устройство не покинет пределов Хуракана.

И что я буду делать там с горящей деревяшкой в одной руке и дрожащим огрызком ножа в другой?

Я хочу покинуть убежище. И я сделаю все, чтобы его покинуть. Но на своих условиях… и со своими вещами.

После повторной помывки я потратил пару минут на общение с Андреем Румянцев – потерявшим брата парнишкой с нервным тиком и привычкой щипать себя за ноздрю. Я уже привык к его самоистязанию и, угостив Андрей порцией рыбной соломки – сам я сжевал уже два пакетика, – расспросил о недавних событиях. Андрей, жуя угощение, старательно припоминал, но так и не вспомнил ничего существенного. Важные люди в банном комплексе в последние дни не появлялись, никто из Шестицветиков не заглядывал. Про меня никто не спрашивал. Было много вопросов о случае с тварью и еще больше ими же порожденных бредовых теорий. Чуть успокоенный, я попрощался с парнишкой и вышел, с трудом волоча донельзя уставшие ноги – все же с бегом и ходьбой я сегодня перебрал. Но настроение было пиковым – такое впечатление, что поймавшая меня эйфория бегуна так и не отпустила, продолжая злобно топить плавящийся мозг в эндорфинах.

Я честно хотел пойти домой и угомониться уже. Но вместо этого свернул в узкий боковой коридор, миновал десяток безликих дверей и такое же количество преимущественно пустых бетонных скамеек. Раньше тут располагались места для размещения участвующих в олимпиаде спортсменов – пятьдесят с лишним небольших однотипных комнатушек с выходами в узкий коридор, украшенный поныне существующими мозаичными панно, изображающими бегунов, метателей дисков, прыгунов с шестом и прочих славных атлетов. Сейчас же в коридоре находилось общежитие для бессемейных работяг – большая их часть работала на род Якобс.

И тут же, на месте прежнего спортивного бара, расположился ломбард «ПостАп». Застекленная лакированная дверь была закрыта, а рядом с ней сидел тот, ради кого я сюда и пришел – охранник Бунд Фиккас, по прозвищу Фикус. Грузный мужик за сорок, в положенном по правилам сером комбинезоне с желтой нарукавной повязкой – в Хуракане довольно спокойно, и охранник нужен лишь по регламенту. Настоящая работа у таких, как он, бывает только в увеселительных заведениях, где может побуянить молодежь. Здесь же никогда ничего не случается, и Бунд бездельничает с утра и до конца рабочей смены, сидя тут в буквальном смысле годами. Тут он как-то и зацепил меня, идущего мимо и по дурости засветившего блеснувшие на запястье наручные часы. Бунд тут же подозвал меня, усадил рядом, уронил толстую ручищу на плечо, сжал и, оказав нехитрое давление на трусливого Амоса-Ануса, отжал часы под предлогом поносить пару деньков. Я пришел за своим через три дня, и на меня снова надавили – уже пожестче и с завуалированной угрозой. Больше я не приходил – до этого момента.

Остановившись у двери ломбарда, я дождался, когда сонный охранник сфокусирует на моем лице щелочки глаз и коротко произнес:

– Мои часы. Отдавай.

В коридоре имелось некоторое количество здешних усталых обитателей, но меня они не услышали – я говорил намеренно тихо и спокойно. Со стороны могло показаться, что мы с охранником приятели, а я просто задержался перекинуться парой рутинных слов. Ну да… так же, наверное, казалось со стороны, когда он с добродушной усмешкой на небритой харе отжимал у меня часы, дыша перегаром и пережаренной в масле рыбой.

– Чё? – он несколько раз моргнул, следом в глазах засветилось узнавание, и он… поник, съежившись и сдувшись как проколотый рыбий пузырь. – Амос.

– Амос, – кивнул я, продолжая стоять в шаге от него и держать руки в карманах штанов.

Я был удивительно расслаблен и спокоен, не было ни намека на мандраж или страх, зато имелась почти равнодушная готовность получить по лицу, а еще я знал, что буду бить в ответ и как бы не повернулась ситуация – пойду до конца.

И я только что понял нечто очень важное. Осознал истинную причину того, почему я спрашивал о Шестицветиках, почему резко сменил направление и пошел сюда. Нет, я не искал новых проблем, и я не горел желанием испытать боль от ударов и получить новые травмы. Я пришел сюда по другой причине: я боялся, что мое новое «Я», злое, мерзкое и добивающееся своего, возможно, уже исчезло так же внезапно, как и появилось после того удара затылком о стену. А еще я недавно прочитал в одной попавшейся успокаивающей статье, что в человеке задерживаются лишь те эмоции, которые он подпитывает постоянными мыслями и делами. Что-то про двух или даже трех волков у каждого в голове – выживают лишь те, кого ты кормишь. Вот почему я стоял здесь и сверлил неподвижным взглядом очередного своего обидчика – я кормил злого голодного черного волка, не собираясь давать ему возможности уйти из моей ушибленной головы.

Так что? Оплывший охранник пошлет меня куда подальше? Ударит?

– Я ведь ждал, – он криво и как-то жалобно улыбнулся, доставая из кармана потрепанной куртки несколько монет. – Смотри, Амос. Твои часы я заложил в ломбарде, а потом хозяин их продал – я уже давно это выяснил. И давно хотел тебе их вернуть…

– Давно? – я не удержался от столь же кривой, но не жалкой, а скорее грустной усмешки. – После того как случилось несколько связанных со мной громких дел, да? Но не раньше… до этого тебе было плевать.

– Что ты, что ты, – пробормотал он, старательно глядя мимо меня. – Давно хотел вернуть. Я ведь правильный сурвер. Так вот – хозяин продал твои часы. Я заложил их ему за десятку, он продал за пятнашку. А я вот даю тебе тридцатку. Тридцать динеро, Амос. Ты берешь – и мы расходимся миром. И… извини меня, в общем.