Дэлия Цветковская – «Бабушка, расскажи про себя маленькую» (страница 2)

– Валяй, залезай, – легко соглашается он.

Второго приглашения мне не потребовалось. Я мигом влезла на диван и добралась до фигурок. Это были фарфоровые зверюшки – собачка, зайчик, лиса, ёжик – и ещё фигурка девочки, надевающей коньки. Последняя понравилась мне более всего – наверное потому, что я бредила коньками.

Бабушка позже сказала мне, что эту девочку зовут Лида. И в свои последующие приезды я играла с ней, представляя себя на её месте – что это мне, наконец, купили коньки, и я надеваю их и иду на каток.

Ещё на полке стояли слоники, выстроившиеся по росту. Кажется, их было пять. И с ними хорошо было бы играть в «очередь».

Кроме того, я быстро сообразила, что диван здорово пружинит, а значит, на нём можно прыгать, и это весело.

Бабушка стала ворчать на меня – что я, мол, всё порушу, но дед сказал:

– Оставь её, пускай…

И бабушка ушла на кухню варить щи, предварительно строго наказав мне: на кровать – ни-ни! – постель не разорять.

Дед встал.

– Пойду покурю…

У нас дома никто не курил, этот запах мне очень не нравился, поэтому я была рада, что дед вышел и не дымил в комнате. Я ещё немного попрыгала на диване. Потом мне стало любопытно – а где эта кухня, куда ушла бабушка? Я осторожно выглянула за дверь.

Передо мной простирался длинный коридор, в который выходили двери других комнат подвала – их было много. Там вдали, в конце коридора, угадывалась кухня – оттуда несло запахом керосина и еды.

Под потолком горела одинокая тусклая лампочка, слабо освещая этот тоннель.

«Действительно похоже на пещеру дракона» – подумалось мне. Но я уже вылезла за дверь – не отступать же! Поэтому, набрав полную грудь воздуха, понеслась со всех ног в сторону кухни, где были люди.

Почти добежав до цели, я чуть не врезалась в какую-то тётку, выходившую из дверей с дымящейся кастрюлей в руках. Чудом избежав столкновения, я прижалась к стенке.

– Носятся, как угорелые, – возмущалась тётка, – эгоисты!

Кроме меня, здесь больше никого не было. Но я не стала выяснять у чуть не сбитой мною с ног тёти, кого ещё она имела в виду.

Бабушка увидела меня и тоже рассердилась:

– Ты что здесь делаешь? Куда дед смотрит? – А потом добавила, как бы объясняя свою резкость: – Мама твоя, когда маленькая была – вот такая же, как ты – бегала тут… Видела у нее ожог на плече? – Тоже кипятком обварили.

– Почему – тоже?! – ужаснулась я и, не дожидаясь дальнейших объяснений, дунула назад, в комнату.

Пробежав почти весь плохо освещённый коридор, я, со страху, не сразу смогла найти нужную дверь и влетела в чужую комнату, почти тёмную – окон в ней не было – только слабый огонёчек горел где-то в углу.

Пискнув от ужаса, я шарахнулась назад. К счастью, в это время в коридоре очень кстати появился дед. Я кинулась к нему и вцепилась в его руку. Он хмыкнул:

– Ты уже здесь, стрекоза?

– Пойдем скорее в комнату, – пролепетала я.

Вернувшаяся вслед за нами бабушка сказала деду:

– Пошел бы ты с ней погулять, что ли – в сад Баумана…

– А что ж, пойдем, – согласился тот.

В саду мне, в общем, понравилось. Не лес, конечно, но есть свои достопримечательности.

Например, раскрашенный фанерный заяц, на которого надо было набрасывать резиновые кольца – дед раздобыл мне несколько штук. И пока я тренировалась, стараясь окольцевать зайцевы длинные уши, дед Фёдор куда-то отлучился.

Вскоре он вернулся, в весьма весёлом расположении духа, и стал показывать мне, как надо кидать. Только у него что-то не очень получалось – во всяком случае, не лучше, чем у меня.

Поборовшись некоторое время с хитрым зайцем, которого не так-то просто оказалось захомутать, мы с дедом пошли дальше и обошли весь парк. И он сказал мне:

– А ты молодец. Выносливая. Столько прошли – и не ноешь. Я сперва подумал – ты плакса.

Мне была приятна похвала деда и то, что он перестал считать меня плаксой, но я ответила с напускным равнодушием:

– Подумаешь… Мы с бабушкой Ниной в лесу больше проходили.

При упоминании бабушки Нины лицо деда как-то напрягается. Но он только вздыхает:

– Да-а, хорошо в лесу… Там птиц видимо-невидимо…

– А на что тебе птицы?

– Я их ловлю иногда – щеглы здорово поют.

– Да?! – Я широко открываю глаза. – А мне поймаешь?

– Щегла-то? Поймаю как-нить…

С этого момента я жила мечтой, что вот скоро-скоро дедушка Фёдор выкроит время, пойдет в лес и принесёт мне певчую птичку.

Увы, этой мечте не суждено было сбыться. Мои родители были против того, чтобы держать в доме какую бы то ни было живность. А через год и деда Фёдора не стало…

Наконец, мы выбрались из парка и идём домой, обедать.

На обратном пути заходим в булочную, и дед покупает пирожное.

– На! – говорит он, протягивая мне «картошку» в бумажной гофрированной розочке.

Я оторопело подставляю ладошку и принимаю пирожное. Крошки от какао пачкают пальцы.

– Но мама говорит, на улице нельзя есть, – неуверенно замечаю я.

– Так ты хочешь или нет? – удивляется дед.

Я сглатываю слюну и киваю.

– Так ешь!

Мы выходим на залитую солнцем улицу. Я жую сладкую «картошку» и жмурюсь от солнца и от удовольствия.

Такое со мной в первый раз.

До бабушкиного дома совсем недалеко. Но мы не торопимся. Идём – нога за ногу. Я понимаю, что удовольствие это всё-таки запретное, и дед не хочет приводить меня домой, пока я не расправлюсь с пирожным.

И вот оно съедено. Дед протягивает мне не слишком чистый платок:

– Вытирайся. – И подмигивает.

Кое-как вытерев руки и лицо, мы отправляемся домой.

Но бабушка всё понимает с порога. Деду влетает и за то, что долго ходили – «Обед давно простыл!» – и за пирожное – «Как можно – перед обедом!» Потом бабушка почему-то принюхивается и ещё пуще напускается на деда:

– Ты же с ребёнком гулял! – бушует она.

Бабушкин гнев мне непонятен, и я залезаю в угол, за швейную машинку.

Наконец, буря стихает, и бабушка Маруся хмуро говорит:

– Идите обедать, в конце концов. Руки помойте.

В тёмном углу комнаты, около двери, висит рукомойник. Под ним – таз.

Дед ставит меня на табуретку, и я стучу руками по штырю, из-под которого течёт вода. Развлечение мне нравится – у нас дома такого нет. Там вода просто бежит из крана.

После позднего обеда бабушка укладывает меня спать на большую кровать – ту самую, которую нельзя было разорять.

«Значит, она всё-таки любит меня – раз разрешила свою кровать разобрать», – благодарно думаю я, закрывая глаза, и сразу проваливаюсь в сон – мы с дедом хорошо погуляли сегодня.