Дебора Леви – Заплыв домой (страница 9)

Он показал пальцем на тварь на стене.

— Это мотылек, Митчелл.

И действительно, мотылек расправил серые крылышки и вылетел в окно.

— Мне приснился кошмар, — простонал Митчелл. — Ужасный кошмар.

Она стиснула его горячую влажную руку.

— Давай спать. Утром тебе будет лучше. — Она натянула простыню на плечи и снова легла.

Заснуть он не смог. Митчелл встал и спустился в кухню, где чувствовал себя более-менее в безопасности. Открыл холодильник, взял бутылку воды. Жадно отпил прямо из горлышка. Ледяная вода обожгла горло. Он чувствовал себя совершенно разбитым, как сороконожка, изрубленная в капусту. Поднял голову, гудевшую болью, и увидел, что на полу что-то лежит. Мышеловка, которую он поставил на крысу. В мышеловку кто-то попал. Митчелл судорожно сглотнул и подошел ближе.

Маленький зверек лежал на боку спиной к нему, но это была не крыса. Теперь Митчелл его разглядел и узнал. Это был Нинин коричневый плюшевый кролик с длинными мягкими ушами, придавленными проволочным рычагом. Круглый потрепанный хвостик белел в темноте, под ним виднелся застиранный ярлычок, вшитый в лапу. Зеленая атласная лента у него на шее тоже запуталась в проволочной конструкции. Мгновенно вспотев, Митчелл нагнулся, чтобы освободить кролика из мышеловки, и краем глаза заметил на полу чью-то тень. В кухне был кто-то еще. Кто-то забрался на виллу, а у него нет с собой ни ружья, ни пистолета. Даже его антикварное персидское ружье пришлось бы сейчас весьма кстати, чтобы напугать злоумышленника.

— Привет, Митчелл.

Голая Китти Финч стояла, прислонившись спиной к стене, и наблюдала, как Митчелл пытается вытащить кролика из мышеловки, не прищемив себе пальцы. Скрестив руки на груди, она грызла кусок шоколада, который Митчелл оставил для крысы.

— Ты у нас знатный зверолов, но я уже предупредила всех сов.

Он прижал руку к груди над колотящимся сердцем и уставился на ее бледное, невероятно изысканное, точеное лицо. Он застрелил бы ее, будь у него с собой пистолет или ружье. Выстрелил бы, не задумываясь. Он бы целился ей в живот. Митчелл представил, как поднимает ружье и нажимает на спусковой крючок. Представил, как Китти падает на пол, как стекленеют ее широко распахнутые глаза, в животе зияет окровавленная дыра. Он моргнул и увидел, что она так и стоит, прислонившись к стене, и издевательски ест шоколад, который он так аккуратно поместил в мышеловку. Она была очень худой, очень хрупкой и трогательной, и только теперь до Митчелла дошло, что он, наверное, ее напугал.

— Извини, я ворвался так резко.

— Да. — Она кивнула, словно они вдруг заделались лучшими друзьями. — Ты меня напугал, но мне и так было страшно.

Он сам был испуган не меньше. На мгновение он даже подумал, не рассказать ли ей о приснившемся ему кошмаре.

— Почему ты убиваешь зверей и птиц, Митчелл?

Она была почти хорошенькой, с тонкой талией и длинными волосами, светящимися в темноте, но растрепанная, с голодными глазами, чем-то напоминавшая бездомную попрошайку на железнодорожной станции.

— Помогает отвлечься, — произнес он неожиданно для себя самого, словно в кои-то веки был искренним. Он и был искренним.

— От чего?

Он снова подумал, не рассказать ли ей о своих тревогах и тяжких думах, но вовремя прикусил язык. Не стоит рассказывать о сокровенном, когда общаешься с психами.

— Митчелл, ты все просрал. Прекрати убивать все живое вокруг, и тебе станет легче.

— У тебя нет дома? Тебе некуда пойти? — Он хотел проявить сочувствие, но даже ему самому показалось, что сказанное прозвучало как оскорбление.

— Да, я сейчас живу с матерью, но это не мой дом.

Она опустилась на колени, чтобы помочь ему вытащить кролика, превратившего его ловушку в посмешище. Митчелл смотрел на Китти и никак не мог понять, почему ему кажется, что эта хрупкая, грустная женщина может быть очень опасной.

— Знаешь что? — На этот раз Митчелл был искренне убежден, что помогает ей добрым советом. — Если ты перестанешь расхаживать всюду в чем мать родила и будешь хоть иногда одеваться, то станешь похожа на нормального человека.

Унесенная в страну фей

Исчезновение Нины обнаружилось лишь в семь утра, когда Джо принялся громко звать дочь, потому что опять потерял свою любимую перьевую ручку. Нина обладала невероятной способностью находить его ручку всегда, в любое время дня и ночи, о чем Лора слышала уже в сотый раз за этот отпуск. Всякий раз, когда Нина торжественно возвращала ручку своему голосившему отчаявшемуся отцу, он сжимал дочь в объятиях и вопил, драматично захлебываясь словами: «Спасибо, спасибо, спасибо». Часто на нескольких языках: польском, португальском, итальянском. Вчера это было: «Danke, danke, danke».

Никто не мог даже представить, что Джо будет орать на весь дом и звать Нину, чтобы та нашла его ручку, в такую несусветную рань, но именно так все и было, и Нина не пришла на зов. Изабель вошла в комнату дочери и обнаружила, что двери балкона распахнуты настежь. Она сорвала одеяло с кровати, но Нины в постели не оказалось, а простыня была испачкана кровью. Услышав рыдания Изабель, в комнату ворвалась Лора. Ее подруга стояла с потерянным видом, указывая на кровать, и издавала какие-то странные хриплые звуки. Она была бледной, мертвенно-белой, сквозь ее сдавленные рыдания прорывались слова, но Лора так и не разобрала, что она говорит. «Гости», «кости», «винегрет», «ее нет». Какой-то бессмысленный набор.

Лора предложила поискать Нину в саду и чуть ли не за руку вывела Изабель из комнаты. Мелкие птички подлетали к бассейну с тихой зеленоватой водой, чтобы попить. В синем кресле Митчелла лежала забытая со вчерашнего дня коробка с вишней в шоколаде. Конфеты растаяли, коробка кишела муравьями. На холщовых шезлонгах валялись два мокрых пляжных полотенца. Между шезлонгами, словно прерванный разговор, стоял старый деревянный стул, который Изабель притащила из дома для Китти Финч. Под стулом лежала перьевая ручка Джо.

Это было заново скомпонованное пространство вчерашнего дня. Они прошли сквозь полосу кипарисов и вышли в засохший садик. Дождя не было несколько месяцев, а Юрген забывал поливать растения. Жимолость умирала, земля под бурой травой спеклась и растрескалась. Под самой высокой сосной Лора увидела мокрый Нинин купальник, лежавший на толстом ковре из сосновых иголок. Наклонившись, чтобы его поднять, даже она не удержалась от мысли, что красные вишни на ткани напоминают пятна крови. Она вытащила из кармана маленький калькулятор, который они с Митчеллом взяли с собой, чтобы вести учет расходов.

— С Ниной все хорошо, Изабель. — Лора провела пальцем по кнопкам, словно знакомые цифры и символы, m+ и m—, знак умножения и десятичная запятая, могли вызвать Нину сюда, целую и невредимую. — Она, наверное, пошла прогуляться. Ей четырнадцать лет, Изабель. С ней ничего не случится. Ее никто не… — Она чуть было не ляпнула «не убьет», но вовремя прикусила язык и собралась сказать: «Не унесет в страну фей».

Но она не закончила фразу, потому что Изабель сорвалась с места и умчалась так рьяно и быстро, что кипарисы потом дрожали еще пару минут. Наблюдая за этим сумбуром деревьев, Лора подумала, что их словно выбило из равновесия и теперь они даже не знают, как обрести прежнюю форму.

Дочки-матери

В гостевой комнате было темно, жарко и душно: окна закрыты, шторы плотно задернуты. Пара рваных заношенных сланцев валялась на куче засыхающей сорной травы на полу. Рыжие локоны Китти струились по комковатой подушке в грязных разводах, руки в россыпи мелких веснушек обнимали Нину, которая лежала на боку, прижимая к груди плюшевого кролика — словно цепляясь за последнюю ниточку, связывающую ее с детством. Изабель знала, что Нина не спит, а лишь притворяется спящей под простыней, подозрительно напоминающей накрахмаленную белую скатерть. Или белый саван.

— Нина, вставай.

Голос Изабель прозвучал резче, чем хотелось бы ей самой.

Китти открыла глаза и прошептала:

— Ночью у Нины начались месячные, и она пришла спать ко мне.

Двум сонным девочкам было хорошо и спокойно в объятиях друг друга. Изабель заметила на полке книги: пять-шесть изрядно потрепанных томиков, все — сборники стихов ее мужа. Две бледно-розовые розы стояли в стакане с водой на тумбочке у кровати. Розы, которые могли быть срезаны только в саду Маделин Шеридан, разбитом в память об Англии здесь, во Франции.

Изабель вспомнилось странное замечание Китти в их вчерашнем утреннем разговоре после совместного заплыва в бассейне: «Поэзия Джо представляется мне разговором лично со мной». Какие у Китти Финч могут быть разговоры с ее мужем? Надо ли растолкать дочку и увести ее из этой комнаты, где жарко, как в парнике? Очевидно, Китти специально удерживает тепло для согрева растений. Она создала себе маленький, жаркий, хаотичный мирок, наполненный книгами, фруктами и цветами, крошечное независимое государство на гостевой вилле, где на стенах развешены репродукции Матисса и Пикассо, криво вставленные в самодельные рамы. Два пушистых шмеля ползали по желтым шторам в поисках открытого окна. Шкаф был открыт, в его темных глубинах белела короткая накидка из перьев. Худенькая, стройная и красивая, в драных сланцах и вылинявших летних платьях, Китти Финч везде чувствовала себя как дома. Изабель так и стояла в растерянности, не зная, что делать. Надо ли ей настоять, чтобы Нина поднялась с постели и вернулась наверх в свою одинокую чистую комнату? Если вырвать ее из рук Китти, это будет жестоко. Изабель склонилась над дочкой и поцеловала ее в темную бровь, которая легонько подергивалась.