Дебора Леви – Заплыв домой (страница 11)
— Зачем тебе камни?
— Буду их изучать.
Нина прихрамывала, потому что надела новые кроссовки и натерла мозоли на пятках.
— Они и так тяжеленные, — простонала она. — Давай уже собираться домой.
Китти обливалась потом, ее дыхание пахло чем-то сладким.
— Да, хорошо. Извини, что потратила твое время. Нина, ты хоть раз в жизни мыла полы? Хоть раз ползала на карачках с тряпкой в руках, пока твоя мать орет, что надо тщательнее мыть углы? Ты хоть раз в жизни пропылесосила лестницу или вынесла мусор?
Сразу видно, что эта изнеженная, избалованная девчонка в дорогих шортах (она видела этикетку) с аккуратно состриженными посеченными кончиками волос дожила до четырнадцати лет, не ударив пальцем о палец.
— В твоем роскошном лондонском доме тебе катастрофически не хватает реальных проблем.
Китти сердито швырнула на гальку рюкзак, набитый камнями, и вошла в воду прямо в желтом платье, которое, как она говорила, всегда поднимает ей настроение. Нина смотрела, как она подныривает под волну. В их лондонском доме, о котором говорила Китти, было не очень-то и уютно. Папа вечно сидит у себя в кабинете. Мама всегда в отъезде, ее платья и туфли аккуратно развешаны и расставлены в гардеробе, как вещи покойницы. Когда Нине было семь лет и у нее в волосах постоянно заводились вши, в доме пахло волшебными зельями, которые она «варила» из маминых кремов для лица и папиной пены для бритья. В большом доме в Западном Лондоне пахло и всяким другим. Папиными подружками и их разнообразными шампунями. Папиным одеколоном, который делала для него парфюмерша-швейцарка из Цюриха, чей муж владел двумя выставочными лошадьми в Болгарии. Папа всегда говорил, что ее композиции «прочищают ему мозги и раскрывают сознание», особенно — его любимый одеколон под названием «Венгерская вода». В роскошном лондонском доме пахло особым папиным статусом и простынями, которые он всегда клал в стиральную машину после того, как его очередная подруга уходила с утра пораньше. И абрикосовым джемом, который папа ел ложками прямо из банки. Он говорил, абрикосовый джем меняет его внутреннюю погоду, но Нина даже не знала, какая погода была изначально.
Хотя нет, вроде бы знала. Иногда она заходила к нему в кабинет, и ей было больно смотреть, как папа сидит, тихий и грустный, сгорбившись в своем шелковом халате, словно что-то его придавило. С раннего детства она привыкла к тому, что бывают такие дни, когда папа мрачно сидит в кресле, и не желает смотреть на нее, и даже не может заставить себя подняться, чтобы пойти спать. Она выходила из кабинета, тихонько прикрыв за собой дверь, потом приходила опять, приносила отцу чай, к которому он никогда не притрагивался, и чашки так и стояли нетронутыми (остывший чай покрывался склизкой бежевой пленкой), когда она снова заглядывала к нему, чтобы попросить карманные деньги или чтобы он подписал разрешение на школьную загородную экскурсию. В конце концов Нина стала подписывать все сама, его черной чернильной ручкой. Вот почему она всегда знала, где найти его ручку, чаще всего — у нее под кроватью или в стаканчике с зубными щетками в ванной. Она придумала подпись, которую всегда могла повторить: Д.Г.Д с точками между буквами и завитушкой на втором «Д». Спустя какое-то время папа всегда приходил в себя и водил ее обедать в «Ангус стейк-хаус», где они неизменно садились за один и тот же столик. Они никогда не говорили о его детстве и о его многочисленных подругах. Такой у них был негласный секретный договор, даже не столько договор, сколько непреходящее ощущение, словно в подошву стопы впился крошечный осколок стекла: от него не избавиться, с ним чуть-чуть больно, но, как говорится, жить можно.
Китти вернулась в промокшем платье и стала что-то рассказывать, но хаски заливался лаем, гоняя чаек. Нина видела, как шевелятся губы Китти, и понимала — со странной ноющей болью внутри, — что Китти все еще сердится. И даже если не сердится, все равно что-то не так. По дороге к машине Китти сообщила:
— Завтра я встречаюсь с твоим отцом в кафе Клода. Мы будем говорить о моем стихотворении. Нина, я так волнуюсь. Лучше бы я осталась в Лондоне, устроилась бы на работу на лето в каком-нибудь пабе. Я не знаю, что будет дальше.
Нина не слушала. Она увидела загорелого парня в серебряных шортах. Он ехал по набережной на скейтборде, держа под мышкой пакет с лимонами. Сначала она подумала, что это Клод. Но это был кто-то другой, просто похожий. Нина услышала птичий крик, как ей показалось, исполненный боли, и не решилась обернуться в сторону пляжа. Наверное, хаски (или снежный волк) все-таки поймал чайку. Может, и не поймал; но тут Нина заметила неподалеку старуху-соседку. Она шла под руку с Юргеном, щеголявшим в темных очках с красными стеклами в виде сердечек. Нина окликнула их и помахала рукой.
— Это Маделин Шеридан, наша соседка.
Китти прищурилась:
— Да, я знаю. Старая злая ведьма.
— Разве она злая?
— А то! Она называет меня Кэтрин и чуть меня не убила.
И тут Китти сделала что-то настолько странное и пугающее, что в первый миг Нина опешила и подумала, что ей показалось. Наверное, она просто не разглядела как следует. Выгнув спину, Китти наклонилась назад и принялась быстро-быстро мотать головой. Медно-рыжие волосы разметались, тонкие руки бились и дергались над головой. Нина видела пломбы в зубах. Потом Китти выпрямилась, подняла голову и показала Маделин Шеридан средний палец.
Китти Финч явно страдала расстройством психики.
Медицинская помощь по-одесски
Маделин Шеридан пыталась расплатиться за пакетик орехов в карамели, который купила на набережной у продавца-мексиканца. Запах жженого сахара возбудил в ней охоту к орехам, которыми, будем надеяться, она наконец-то подавится до смерти. Давно пора. Ее ногти крошились, кости слабели, волосы неумолимо редели, талия исчезла уже навсегда. В старости она превратилась в жабу, и если кто-то дерзнет ее поцеловать, она не превратится обратно в принцессу, потому что, уж если на то пошло, никогда и не была принцессой.
— Чертова мелочь. Это какая монета, Юрген? — Но прежде чем Юрген успел ответить, Маделин прошептала: — Ты видел,
Он пожал плечами:
— Ага. Китти-Коте есть что вам сказать. Но сейчас у нее появились новые друзья, и она вполне счастлива. Кстати, надо заказать верховую прогулку для Нины. Котя повезет ее покататься.
Маделин позволила ему взять себя под руку и увести (как-то уж слишком поспешно) в ближайший бар на пляже. Юрген был единственным человеком в ее окружении, с кем она говорила о прошлой жизни в Англии и о муже, от которого сбежала давным-давно. Собеседник, всегда пребывающий в ступоре, никогда тебя не осуждает, тем и ценен. Несмотря на разницу в возрасте, общество Юргена было Маделин весьма приятно. Не имея других занятий, кроме как жить за счет окружающих и по возможности предаваться блаженному безделью, он помогал ей почувствовать себя человеком, а не унылой развалиной. Может быть, потому, что не слушал, что она говорит.
Сегодня все было наоборот: она почти не слушала, что говорит он. От Китти Финч не стоит ждать ничего хорошего. Вот о чем думала Маделин Шеридан, наблюдая, как моторная лодка расчерчивает синие воды моря белыми пенными линиями. Юрген нашел столик в тени и помог ей опуститься на стул, слишком маленький и неудобный для раздувшейся жабы. Кажется, он не заметил, что ей пришлось скособочиться, отчего у нее разболелось все тело. Ему стоило бы проявить больше чуткости, но после встречи с Китти Финч она находилась в таком смятении, что все остальное сейчас отошло на второй план.
Она попыталась отвлечься и успокоиться, настойчиво требуя, чтобы Юрген снял очки.
— А то словно смотришь в две черных дыры, Юрген.
Через четыре дня у нее день рождения, а конкретно сейчас ей ужасно хотелось пить. Она буквально сходила с ума от жажды. Она пригласила Юргена на праздничный обед чуть ли не за месяц и с нетерпением ждала назначенной даты. Сегодня утром она позвонила в свой любимый ресторан — уточнить, что есть в меню, — и попросила метрдотеля, чтобы ей зарезервировали место на автостоянке прямо у входа в обмен на щедрые чаевые. Маделин крикнула официанту, чтобы тот принес порцию виски и пепси для Юргена, который не употреблял алкоголь по духовным причинам. Уродливой старухе очень непросто завладеть вниманием официанта, который обслуживает молодых женщин, загорающих с голой грудью в одних крошечных трусиках. Она читала о йогах-сиддхах, которые становились невидимыми благодаря долгой практике, нечеловеческой сосредоточенности и медитации. Сейчас ей удалось стать невидимой для официанта, не прилагая к тому ни малейших усилий. Маделин вскинула руки и принялась махать ими над головой, словно сигналила аэроплану, пролетающему над необитаемым островом. Юрген указал на аккордеониста из Марселя, сидевшего на деревянном ящике рядом с мигающим пинбольным автоматом. Музыкант обливался потом в черном костюме, который был ему велик на три размера.
— Сегодня вечером он играет на свадьбе. Мне рассказал пчеловод из Вальбонна. Если я буду жениться, я тоже его приглашу, чтобы он играл на моей свадьбе.
Потягивая свой с боем выбитый виски, Маделин Шеридан удивилась, каким тонким и звонким вдруг стал его голос.