Дебора Леви – Заплыв домой (страница 20)

Он рассмеялся и запустил пальцы в вазочку с орехами на столе.

Потом они чокнулись и отпили по первому глотку коктейля месяца.

— Китти, какое у тебя любимое стихотворение?

— Из моих или из чьих-то еще?

Он уже должен был догадаться, что он — ее самый любимый поэт. Собственно, поэтому она и приехала. Его слова — в ее сердце. Она поняла их еще прежде, чем прочитала. Но он делает вид, будто не понимает. Он всегда бодр и весел. Так чудовищно весел, что это вызывает тревогу.

— Я имею в виду, ты любишь Уолта Уитмена, или Байрона, или Китса, или Сильвию Плат?

— А, да. — Она отпила еще глоток. — Мое любимое стихотворение — стихотворение Аполлинера. Оно вне конкуренции.

— Какое именно?

Она придвинулась ближе к нему вместе с креслом и схватила перьевую ручку, которую он всегда носит, как микрофон, в нагрудном кармане рубашки.

— Дай мне руку.

Он положил руку ей на колено, оставив на тонком зеленом шелке потный отпечаток ладони. Она воткнула кончик пера ему в кожу так резко, что он подскочил в кресле. Она была на удивление сильной для такой хрупкой женщины и держала так крепко, что он не мог — или не хотел — вырвать руку. Она делала ему больно его же ручкой, выводя на коже татуировку из черных букв:

И

Д

Е

Т

Д

О

Ж

Д

Ь

Он уставился на свою саднящую руку.

— Почему именно это стихотворение?

Она поднесла бокал к губам и облизала стенки изнутри, собирая языком последние капли клубничной гущи.

— Потому что дождь идет всегда.

— Правда?

— Да. Ты и сам знаешь.

— Да?

— Когда тебе грустно, всегда идет дождь.

Он представил себе Китти Финч под бесконечным дождем, как она вышагивает под дождем, спит под дождем, ходит по магазинам, плавает в бассейне, собирает растения под дождем. Интригующий образ. Его рука так и осталась лежать на ее колене. Она не закрыла ручку колпачком. Он хотел потребовать ручку назад, но вместо этого предложил Китти еще один коктейль. Она сидела вся в своих мыслях. Сидела, выпрямив спину, в красном бархатном кресле и держала в руке его ручку. Кончик золотого пера смотрел в потолок. Мелкие капельки пота на шее Китти поблескивали, как бриллианты. Он подошел к бару, положил локти на стойку. Может быть, упросить здешних служителей, чтобы его отвезли домой? Нет, невозможно. Невозможно заигрывать с катастрофой, когда она уже произошла. Происходит прямо сейчас. Происходила и раньше, и происходит опять. Но он будет бороться, будет стоять до конца. Он смотрел на черный чернильный дождь, которым Китти разметила его руку, и думал, что она вызвала этот дождь, чтобы размягчить его решимость бороться. Она была умной. Она знала, что делает дождь. Размягчает все твердое. Он смотрел, как она роется в сумочке, что-то ищет. Теперь у нее в руках была книга, один из его сборников, и она что-то подчеркивала на странице его перьевой ручкой. Возможно, она была выдающимся писателем. Раньше он об этом не думал. Но теперь вдруг подумал.

Джо заказал еще два коктейля месяца. Бармен сказал месье, что сам принесет их, когда они будут готовы, но Джо пока не хотелось возвращаться за столик. Китти хорошо разбиралась в поэзии. Для ботаника — даже слишком хорошо. Почему он ей не сказал, что прочел ее стихотворение? Что его остановило? Надо ли безоговорочно доверять чутью, которое подсказывало: ей не следует знать, что он разглядел угрозу, спрятанную в ее строках? Он вернулся за столик с двумя бокалами. На этот раз Джо выпил клубничное шампанское залпом, словно это была пинта эля. Наклонился к ней и поцеловал в губы, влажные от шампанского. Она не противилась, и он поцеловал ее снова, его черные с серебряной проседью волосы сплелись с ее медно-рыжими локонами. Ее бледные ресницы, зачерненные тушью, трепетали, щекоча ему щеку. Он положил ладонь ей на шею и почувствовал, как зеленые ногти впиваются ему в колено.

— Мы целуемся под дождем. — Ее голос был одновременно мягким и твердым. Как обитое бархатом кресло. Как черный дождь из чернильных букв у него на руке.

Она шла, крепко зажмурившись. Он вывел ее за руку под тяжелую хрустальную люстру в фойе. У нее кружилась голова, она просила воды. Она услышала, как он спросил у портье-итальянца, есть ли в отеле свободные номера. Она открыла глаза. Холеный итальянец что-то набрал на компьютере. Да, есть один свободный номер. Только он обставлен в стиле Людовика Шестнадцатого, а не в стиле ар-деко, и без вида на море. Джо протянул ему кредитную карту. Коридорный проводил их в лифт, отделанный зеркалами. Коридорный был в белых перчатках. Он нажал на кнопку нужного этажа. Она смотрела на многочисленные отражения влажной руки Джо, обнимавшей ее за талию. Ее зеленое шелковое платье легонько дрожало, пока они поднимались на третий этаж в бесшумном лифте, пахнущем дорогой натуральной кожей.

Метафоры

Маделин Шеридан официально пригласила Изабель в Розовый дом. Вручила ей бокал хереса и предложила устраиваться поудобнее на маленьком неудобном диванчике. Сама Маделин села в кресло напротив жены-журналистки и потихоньку выудила из своего бокала с виски несколько длинных серебряных волосков. Ее глаза были мутными, как вода в бассейне, на которую Китти Финч жаловалась Юргену. Маделин уже не сомневалась, что постепенно теряет зрение, и это придало ей еще больше решимости помочь Изабель Джейкобс увидеть все в истинном свете. Помочь понять, что, когда тебе угрожают ножом, это очень серьезно; как ни странно, она тогда явственно ощутила резкую боль, полоснувшую ее по горлу, хотя Китти Финч даже не прикоснулась ножом к коже. Она говорила не как Маделин, пожилая соседка, а как доктор Шеридан. Сообщила, что уже позвонила матери Китти, и та приедет сюда в воскресенье, совсем рано утром. Миссис Финч приедет из аэропорта прямо на виллу и заберет дочь домой. Изабель сосредоточенно разглядывала свои босоножки.

— Кажется, Маделин, ты уверена, что она очень серьезно больна.

— Да. Конечно, она больна.

Каждый раз, когда Изабель говорила, Маделин Шеридан казалось, что она слушает диктора новостей. Маделин, считавшая своим долгом помочь эксцентричному семейству Джейкобсов увидеть вещи в их истинном свете, пребывала в полной боевой готовности.

— Жизнь надо строить, ее надо делать, а ей не хочется ничего делать. Ты же слышала, что сказала Нина.

Изабель отпила херес.

— Но, Маделин… это всего лишь стихотворение.

Доктор Шеридан вздохнула:

— У нее всегда были нелады с головой. Но какая красавица, да?

— Да, она очень красивая. — Изабель услышала собственный голос словно издалека. Голос прозвучал натянуто, и неловко, и даже как будто слегка испуганно.

— Позволь спросить, Изабель… зачем ты впустила в дом незнакомку?

Изабель пожала плечами, словно ответ был вполне очевиден.

— Ей было негде остановиться, а у нас много места. Больше, чем необходимо. В смысле, кому нужно пять ванных комнат, Маделин?

Маделин Шеридан смотрела на Изабель Джейкобс, словно пытаясь увидеть насквозь, но получалось только смазанное пятно. Ее губы беззвучно шевелились. Маделин говорила сама с собой по-французски, потому что вещи, о которых она размышляла, было бы затруднительно выразить на английском. Мысли тяжело бились о губы, точно о стену: Кы, Кы, Кы — будто она и вправду была одержима Китти Финч, которая по непонятным причинам совершенно очаровала Юргена и всех остальных и теперь беспрепятственно манипулировала людьми и плела интриги. Последние три недели Маделин наблюдала за семейством Джейкобсов с лучшего места в зрительном зале, со своего затененного балкона. Изабель Джейкобс сама подтолкнула Китти Финч в объятия своего несуразного мужа, но это был глупый, безрассудный риск, потому что она могла потерять дочь. Да. Если муж Изабель соблазнит сумасшедшую девочку, вернуться к прежней, нормальной жизни уже не получится. Изабель придется уйти от мужа. Нине Джейкобс придется выбрать кого-то одного из родителей, с кем она будет жить. Неужели Изабель не понимает, что ее дочка уже давно приспособилась к жизни без матери? Маделин Шеридан попыталась сомкнуть губы, потому что они выговаривали неприятные вещи. Она с трудом различала силуэт Изабель на диванчике. Шевелится, кладет ногу на ногу. Меняет ноги. На улице такое пекло, что в доме пришлось включить кондиционер. Древний агрегат гудел и стонал у нее над головой. Маделин чувствовала (хотя и не видела), что Изабель — сильная женщина. В медицинском институте Маделин повидала немало женщин, учившихся на кардиологов, гинекологов и онкологов, специализирующихся на раке костей. Потом они выходили замуж, рожали детей, и с ними что-то происходило. Их одолевала усталость. Всех до единой. Маделин Шеридан хотелось, чтобы эта яркая, ухоженная, загадочная женщина, сидящая в ее гостиной, потускнела бы, сгорбилась от утомления, сделалась уязвимой, проявила хотя бы какую-то слабость. Маделин хотелось, чтобы Изабель в ней нуждалась и, самое главное, чтобы она оценила, что кто-то пытается ей помочь.

Но вместо этого обманутая жена накрутила на палец прядь длинных черных волос и попросила подлить ей хереса. Почти кокетливо.

— Ты давно вышла на пенсию, Маделин? Я часто брала интервью у врачей, работавших в самых тяжелых условиях. Без инструментов, без света, иногда даже без медикаментов.

У Маделин Шеридан болело горло. Она наклонилась к женщине, которую пыталась сломить, сделала судорожный вдох и замерла в ожидании, когда придут слова: что-нибудь о работе до ухода на пенсию, о том, как непросто было убедить малообеспеченных пациентов бросить курить.