Дебора Харкнесс – Манускрипт всевластия (страница 73)

Мэтью расхохотался и развел мои руки в стороны, точно крылья.

— И это говорит ведьма, которая при желании могла бы читать мои мысли как с телеграфной ленты. Я знаю, когда ты меняешь о чем-то мнение, знаю, когда замышляешь что-то вроде прыжка через изгородь, и уж конечно знаю, что ты голодна. — Он поцеловал меня, чтобы поставить точку.

— Кстати о моих скрытых талантах, — начала я, не успев отдышаться. — В генетическом тесте предусматривалась колдовская вода.

— Что? — заволновался Мэтью. — Когда это случилось?

— Как только ты уехал из замка. При тебе я не давала воли слезам, а после расплакалась.

— Ты и раньше плакала. — Опять сведя мои руки вместе, он стал разглядывать ладони и пальцы. — Вода струилась из рук?

— Отовсюду. — Он тревожно вскинул брови, услышав это. — Из рук, из ног, из глаз, из волос, даже изо рта. Я напрочь растворилась в этом потоке. Думала, что вкус соли останется во рту навсегда.

— Ты была одна в это время? — резко спросил он.

— Нет-нет, с Изабо и Мартой, — поспешно сказала я. — Они просто не могли подобраться ко мне из-за всей этой воды — а тут еще и ветер поднялся.

— Что же остановило бурю?

— Пение Изабо.

Мэтью прикрыл глаза тяжелыми веками:

— Она и мне пела когда-то. Спасибо, Maman.

К этому следовало добавить, что Изабо стала уже не та после смерти Филиппа, но Мэтью только стиснул меня в объятиях, а я постаралась не замечать, что он по-прежнему о многом умалчивает.

Он так радовался, что вернулся домой, что и меня заразил. После ленча мы поднялись в его кабинет. На полу у камина он отыскал почти все мои чувствительные местечки, но к своим секретам меня ни разу не допустил.

Однажды я попыталась проникнуть за крепостную стену сама.

— Ты что-то сказала? — удивленно посмотрел он.

— Нет. — Я убрала свой невидимый щуп.

Ужинали мы с Изабо, печально наблюдавшей за сыном. Облачившись в свою псевдопижаму, я приготовилась пожелать Мэтью спокойной ночи. Потом он, наверно, спустится в кабинет — а что, если в тайнике с печатями остался мой запах?

Он явился ко мне босиком, в полосатых пижамных штанах и выцветшей черной футболке.

— Ты где больше любишь спать — справа или слева?

Я задумалась над этим вопросом, вертя головой довольно быстро для невампира.

— Если тебе все равно, то я лягу слева, — серьезно сказал он. — Мне будет спокойнее между тобой и дверью.

— Да, в общем-то, все равно, — промямлила я.

— Тогда подвинься. — Я подвинулась, и он с довольным вздохом улегся рядом.

— Самая удобная постель в этом доме. Мы спим очень мало, и мать не уделяет матрасам никакого внимания. Ее кроватям место только в чистилище.

— Ты собираешься спать со мной? — Я попыталась не уступать ему в беззаботности.

Он обнял меня одной рукой, примостив мою голову себе на плечо.

— Да, но не в буквальном смысле.

Я приложила ладонь к его сердцу, чтобы слышать каждый удар.

— Что ж ты тогда будешь делать?

— Тебя караулить. А когда надоест — если надоест, — он коснулся моих век губами, — почитаю. Тебе свечи не мешают?

— Нет, я крепко сплю. Пушкой не разбудишь.

— Да ну? Если мне станет скучно, я придумаю, как тебя разбудить.

— Тебе часто бывает скучно? — Я зарылась пальцами в его волосы.

— Подожди немного и увидишь сама.

Его близость убаюкивала лучше, чем всякая колыбельная.

— Это пройдет когда-нибудь?

— Ты о Конгрегации? Не уверен.

— Конгрегация меня волнует меньше всего, — встрепенулась я.

— О чем же ты в таком случае?

Я поцеловала его вопрошающий рот.

— О чувстве, которое испытываю рядом с тобой — как будто впервые живу полной жизнью.

— Надеюсь, что не пройдет, — улыбнулся он с несвойственной ему милой застенчивостью.

Довольная, я уронила голову ему на грудь и уснула крепко, без сновидений.

ГЛАВА 27

Утром мне пришло в голову, что наши с Мэтью дни делятся на две категории. Либо он все предусматривает и охраняет меня от любых неожиданностей, либо все идет кувырком. А ведь еще совсем недавно я сама планировала свое время, составляя списки и графики.

Сегодня я тоже вознамерилась взять все в свои руки. Сегодня Мэтью введет меня в свою вампирскую жизнь.

Это обещало испортить так хорошо начавшийся день, но что ж поделаешь.

На рассвете желание пронзило меня с не меньшей силой, чем вчера во дворе — лучше любого будильника. Мэтью тут же ответил мне поцелуем.

— Я уж думал, ты никогда не проснешься, — ворчал он. — Хотел в деревню посылать за оркестром, хотя единственный трубач, умевший играть побудку, умер в прошлом году.

Я заметила, что у него на шее нет Лазарева ковчежца.

— А где твой пилигримский значок? — Ему представлялась замечательная возможность рассказать мне о Рыцарях Лазаря, но он не воспользовался.

— Он мне больше не нужен. — Мэтью намотал на палец прядку моих волос, отвел в сторону и стал целовать за ухом.

— Почему не нужен? — слегка отстранилась я.

— После скажу. — Его губы спустились к месту, где шея переходит в плечо.

От дальнейших разговоров мое тело решительно отказывалось. Мы ласкали друг друга сквозь тонкую ткань, замечая малейшие признаки наслаждения — дрожь, гусиную кожу, тихий стон. Я перешла было к более смелым ласкам, но Мэтью сказал:

— Не спеши. Время у нас есть.

— Вампиры, — только и успела я вымолвить до того, как он закрыл мне рот поцелуем.

Полог постели оставался задернутым, когда вошла Марта. Она с красноречивым стуком поставила на стол свой поднос и бросила в огонь два полена, как шотландский метатель шеста. Мэтью выглянул, отметил, что утро прекрасное, и сказал, что я умираю с голоду.

Марта разразилась длинной речью на окситанском и вышла, напевая какую-то песенку. Мэтью отказался перевести ее, заявив, что подобная лексика не для моих нежных ушек.

Когда я принялась за еду, он пожаловался, что ему скучно. В глазах у него при этом мерцал подозрительно озорной огонек.

— Поедем верхом после завтрака, — предложила я, запив яичницу обжигающим чаем. — Работа подождет.

— Не поможет, — проурчал Мэтью.

Помог ему в итоге поцелуйный сеанс. У меня распухли губы, и я много чего узнала об устройстве собственной нервной системы, но тут Мэтью согласился ехать.