Дебби Джонсон – Может быть, однажды (страница 15)

От этого воспоминания накатывает волна грусти – доброе дело, которое так и осталось без признания, – и я точно знаю: содержимое коробки, которую мы нашли на чердаке, наверняка пробудит к жизни еще много болезненных и печальных воспоминаний, которые будут гораздо серьезнее, чем несказанное «спасибо» за бесплатную питу с курицей.

– Ничего, – мягко произносит Майкл, – еще не поздно. Ты можешь его поблагодарить. Я отвезу тебя туда, когда захочешь.

Стараясь связать мир Майкла с моим миром, я ошеломленно смотрю ему в глаза.

– А вдруг он вышел на пенсию? Или переехал? Или умер? Может быть, его там нет, и я никогда не узнаю, что с ним случилось, и никогда не смогу ему рассказать, как много он значит для меня…

– Мы все еще говорим о владельце кебабной забегаловки или перешли к чему-то большему?

Я киваю и опускаю голову, так что пряди волос закрывают лицо. Мне так грустно, что хочется плакать, и по глупой привычке я пытаюсь утаить слезы от Майкла.

– Да, наверное, мы перешли к чему-то большему, – соглашаюсь я из-под моей естественной вуали. – Даже не знаю, в чем на самом деле мораль истории с кебабной забегаловкой.

– Мораль такова, моя прелесть: даже когда тебе было страшно, ты шла вперед и делала то, что нужно. И в итоге нашла нового друга и привнесла нечто новое в свою жизнь. История о кебабной призывает быть храброй, но и предупреждает, что у храбрости могут быть последствия, от которых, возможно, захочется плакать. Я вижу сквозь стены, и для меня не секрет, что творится за этой блондинистой челкой, мадам.

В ответ на его шутку я смеюсь, точнее, это полусмех-полувсхлип, не могу удержаться и откидываю волосы с лица. Несколько прядей липнут к влажной коже, как спрей-серпантин. Наверное, у меня лицо в красных пятнах, тушь потекла, а глаза красные и воспаленные. Выгляжу не лучшим образом. Решительно встретив взгляд Майкла, я будто бы утверждаю, что вот она я, здесь, во всей уродливой красе.

– Вот это да, – говорит он, отвечая мне притворно-восхищенным взглядом, – ты никогда не была прекраснее! Так и гомосексуалиста в натурала превратишь!

Шансы вызвать мою улыбку – примерно семь миллионов к одному, но у Майкла получается, и я ни с того ни с сего наклоняюсь к нему и целую в щеку. Только железная воля не дает ему в ужасе отпрянуть – это я чувствую.

– Майкл, – говорю я, – ты будешь подарком для кого угодно, будто то мужчина, женщина или животное. Спасибо тебе – за все. За то, что заботишься обо мне. Что слушаешь. Но теперь, наверное, тебе пора.

На его лице, будто кадры кинохроники, мелькают сомнения – значит, нужно их развеять. Ведь я – Победительница кебабной забегаловки, сильная и отважная.

– Со мной все в порядке, Майкл, ну или насколько вообще можно быть «в порядке» после похорон родной матери и на пороге принятия судьбоносного решения. Однако уверяю тебя, мне не грозит нервный срыв. Мне просто надо побыть одной. Подумать о том, что делать дальше, отдохнуть и хотя бы взглянуть на то, что лежит в этой коробке. Не тревожься обо мне, ладно?

– И все же я о тебе беспокоюсь, – говорит он, вставая и залпом допивая остатки джина. – Я-то думал, что буду утешать горюющую после похорон Джесс. А мне показали совершенно другую Джесс, несколько ее ипостасей, если уж начистоту. За последний час я узнал о тебе больше, чем за всю жизнь, и эти новости меня не очень-то обрадовали. Вот я и тревожусь, как же иначе?

Конечно, все так. И это вполне разумное объяснение – мегатонная ядерная бомба тайной семейной истории буквально свалилась Майклу на голову. И я еще пытаюсь не судить слишком строго маму за ее скрытность, хотя сама столько лет скрывала кучу секретов от Майкла. Думала, что так правильно, что так я его защищаю, держу вдали от бессмысленных тайн, которые могут причинить ему лишь боль, – но именно так, возможно, рассуждала и мама.

– Ясно. Спасибо, что беспокоишься обо мне. Но со мной все хорошо, и мне просто нужно передохнуть в одиночестве.

Он с отвращением морщит нос, но понимает, что спорить бесполезно.

– Хочешь побыть одна – понимаю, – говорит он в манере Греты Гарбо, – и покоряюсь. Однако я солгу, если не скажу, что сгораю от любопытства… я тоже хочу узнать, что в этой коробке, на какие вопросы даны ответы и какие ответы вызывают вопросы, и все остальное. Ты мне расскажешь, правда? Не спрячешь все куда подальше, не притворишься, что ничего не случилось?

– Не спрячу и не притворюсь, хотя прекрасно понимаю, откуда у тебя такие подозрения. А теперь вот что – вызову-ка я такси. Мы же не позволим тебе сесть за руль «Фиата 500» в легком подпитии?

Пока я звоню по телефону, Майкл моет чашки и бокалы, а потом с задумчивым видом прислоняется к столешнице рядом с раковиной.

– Как бы то ни было, – объявляет он, – Джо просто чертовски потрясающий.

Глава 10

Как только Майкл уходит, воцаряется напряженная тишина, будто дом на меня сердится. Оглядывает холодно, с безмолвным неодобрением. Даже давно знакомые настенные часы тикают равнодушно и глухо, будто спрятавшись под грудой подушек и одеял.

Я заставляю себя поджарить ломтик хлеба, достаю бисквитное печенье и наливаю еще чашку чая. Есть совсем не хочется. Я не ощущаю потребности в пище и никакого удовольствия от еды не испытываю, однако подсознательно понимаю, что если хочу самостоятельно соображать, действовать и не попасть под влияние обстоятельств, тело нужно кормить, обеспечивать необходимым питанием. Так надо.

Перекусив, убираю тарелки и прохожу по комнатам первого этажа, высматривая, не надо ли где что помыть или почистить. Нет, не надо. Почти все стоило бы выбросить, и, бродя из комнаты в комнату и оглядывая массивную мебель, давно вышедшие из моды украшения и чистые, но истоптанные ковры, отрешенно отмечаю, что придется заказать мусорный контейнер.

Моего в этом доме, в сущности, ничего нет. То есть, строго говоря, конечно, есть, мне еще предстоит встретиться на этой неделе с юристом, но дом со всем содержимым перейдет мне. Будут и выплаты по страхованию жизни, и сбережения, оставшиеся даже после оплаты маминого лечения, а за ипотеку родители давно рассчитались. Теперь дом стоит кучу денег, которая тоже достанется мне, если я решу его продать.

Поглаживая твердый выпуклый рисунок на обоях, я не представляю, что должна чувствовать. Может быть, отказаться от этого дома, дать ему шанс на новую жизнь с новой семьей, которая будет любить его больше, чем я? Или остаться здесь и сделать его по-настоящему моим, заново покрасив стены, перестелив полы и обновив безделушки? В моих силах воссоздать даже невероятно идеальные комнаты, как в выставочных залах «ИКЕА».

Однако сейчас это не важно, такие решения не принимаются в одну минуту. В любом случае о финансовой стороне дела можно не беспокоиться – тут мне повезло.

И все же, молча бродя из комнаты в комнату, я признаю, что с удовольствием поменяла бы финансовые приобретения на некоторую определенность и цель в жизни.

Пока мама болела, у меня не было свободной минуты. Я присматривала за ней по вечерам и в выходные, а когда уходила на работу, мое место занимали сиделки. В школе я всегда была чем-то занята. И дома тоже. Теперь нет мамы, которой я нужна, и, если разумно распорядиться наследством, вовсе незачем работать с утра до вечера. Я свободна и все же в западне. Ловушка, впрочем, воображаемая. Возможно, мне нужно отгрызть себе призрачную лапу, чтобы освободиться?

Знаю, я достаточно тянула время, задергивая шторы и включая неизвестно зачем свет в пустых комнатах. И я возвращаюсь на кухню. День клонится к вечеру, солнечный свет меркнет, переходя в загадочный полумрак, такой привычный в это время года. Птицы обмениваются вечерними сплетнями, жизнь на улице идет своим чередом.

Не изменяя привычке, я включаю на кухне свет и задергиваю шторы, создаю уютный мир, маленький и укромный.

Сажусь за стол, придвигаю поближе коробку и снимаю крышку. Помедлив, делаю глубокий вдох и начинаю выкладывать содержимое на стол.

Бумаги и открытки немного пыльные и шершавые на ощупь, однако картонная коробка и папиросная бумага сделали свое дело – и у меня в руках ничего не рассыпается. Мама могла бы все это выбросить, однако аккуратно упаковала и сложила на хранение, будто каким-то чудом знала, что однажды этим свидетельствам прошлого придет время вернуться к жизни. И я ей благодарна. По крайней мере, думаю, что благодарна.

Она распечатала конверты с открытками, а письма остались нетронутыми, и снова мне не найти ответа: почему на одни мама взглянула, а на другие – нет, какому непонятному правилу она следовала, поступая так, а не иначе? Моя мама – загадочная личность.

Когда все аккуратно разложено на столе, мне хочется лишь одного – гладить строчки, написанные рукой Джо, целовать их и прижимать к себе, как будто так я поцелую и обниму его. Будто бы нежные поглаживания выцветших чернил откроют волшебную дверь, и меня перенесет к Джо, где бы он ни был, кем бы он ни стал.

Быть может, он женат и растит восьмерых детей, или живет в тибетском монастыре, или руководит группой бразильских уличных танцоров, или жарит бургеры в «Макдоналдсе». Неважно – я просто хочу его снова увидеть. Пока это просто желание, но я понимаю, что оно быстро перерастет в необходимость, и это пугает.