Есть что-то невыразимо приятное в том, чтобы разложить письма и бумаги, коснуться их, сжать в руках и вообразить, как их касался Джо, как держал их в руках. Так мы будто бы касаемся друг друга.
С текстовым сообщением или с письмом, полученным по электронной почте, такое не пройдет. Совершенно другое ощущение – у меня, во всяком случае. Эти письма настоящие, без привкуса виртуальности.
За годы, проведенные рядом с мамой, выпадало немало скучных вечеров, когда мне приходила в голову мысль: а не выяснить ли, что случилось с Джо? Я даже пробовала погуглить его и всякий раз со смешанными чувствами смотрела на результат – интернет напоминал мне, что «Джо Райан» – имя весьма распространенное.
Интернет может увлечь в неожиданную одиссею: например, отыскивая имя певицы, чей голос звучит по радио, вдруг обнаруживаешь, что прицениваешься к домам или квартирам в городке, из которого таинственная певица родом, или вдруг получаешь рекламные объявления о распродаже дешевых копий платья, в котором эта дива появилась на церемонии вручения «Грэмми».
Мне не хотелось отправляться в такую интернет-одиссею в поисках Джо. Конечно, можно сузить круг поисков и найти того самого Джо Райана, однако меня всякий раз что-то останавливало. Здравый смысл. Трусость. Сочетание того и другого.
Я закрывала окно поиска и приказывала себе прекратить всякие глупости, потому что прошлое давно быльем поросло, и к чему выяснять, что стало с Джо – он ушел, когда я была в больнице, куда попала из-за нервного срыва после смерти нашей дочери. Нет, я не испытывала к нему ненависти, я понимала, что он тоже был убит горем и подавлен, но и помнила, как тогда он причинил мне боль, сильную боль, совсем не нужную.
А теперь все изменилось. Оказалось, что тогда все было не так. Никакой боли он мне не причинял, или она пришла не от него. Может, и не стоило проводить в одиночестве все эти годы. И сожаление, с которым я всегда вспоминала о том, как оборвалась по его вине наша любовь, тоже было лишним.
Заперев входную дверь, я еще раз обхожу дом. До сих пор непривычно оказаться в этих стенах одной, хоть мама и умерла больше недели назад. Мне все кажется, что пора бы сделать что-то привычное и важное – выложить одежду из комода, или сложить грязное белье в стиральную машину, или наполнить мамину коробочку с лекарствами на завтра. Кажется, что я должна поговорить с мамой, успокоить, помочь ей перебраться из гостиной в постель, стараясь не уронить ее достоинства, пока мы бредем по коридору и она цепляется за мою шею дрожащими руками с вечно холодными пальцами.
Но теперь я одна. Отправляю короткое сообщение Майклу, чтобы подтвердить – со мной все в порядке. Перекладываю письма и открытки в коробку, но на этот раз в том порядке, в каком они были отправлены. Наливаю стакан воды и прихватываю заодно и остатки джина.
С телефоном, напитками и коробкой с письмами я поднимаюсь по лестнице в спальню. В этой комнате я спала с раннего детства – здесь высокие потолки и широкие окна. Сколько воспоминаний хранят эти стены!
Я играла здесь совсем маленькой, устраивала кукольные чаепития. Смеялась со школьными подругами, слушая, как Сир Микс-э-Лот распевает о больших задницах, и вздыхая по Эдварду Руки-ножницы. Здесь я мечтала о Джо с нашей первой встречи, лежа на кровати, воображала, как он целует меня, обнимает, как занимается со мной любовью – воображала так, как способна девочка, которая никогда ничем подобным не занималась. В надежде, что и он, возможно, испытывает к ней такие же чувства.
И вот я снова здесь. По-прежнему мечтаю. Воображаю. Надеюсь.
Я ложусь в постель, и гладкие хлопковые простыни приятно холодят разгоряченную кожу. Распечатав первое письмо, я погружаюсь в чтение.
Глава 11
26 июня 2003
Привет, Бэмби!
Пишу, потому что к тебе не пускают, милая, и я не знаю, что еще сделать. Я пытался, и не раз, но через охрану у дверей заведения, в которое тебя увезли, мне не прорваться. Я не считаюсь твоим родственником, а твоя мама не отвечает на звонки. Никто меня не слушает. Я даже не знаю, получишь ли ты это письмо, но хотя бы попробую.
Очень по тебе скучаю, и мне очень жаль, что все так сложилось. В тебе по-прежнему вся моя жизнь, ты же знаешь, правда, Джесс? Мне так стыдно, что я тебе не помог, не заметил, как далеко все зашло. Наверное, был поглощен собственной болью и не понял, насколько тебе хуже.
Я видел, что тебе грустно, ты похудела, боишься разговаривать с людьми и выходить из квартиры, но не понимал, насколько все серьезно. Когда ты просыпалась посреди ночи от кошмаров, я думал, что это ничего, пройдет. К нам несколько раз заходила женщина из полиции, я с ней поговорил, и она сказала, что встречала такие случаи, как наш, и что со временем тебе станет легче.
Я как будто придумываю себе оправдания. Ничего подобного. Я должен был за тобой присматривать, заботиться о тебе. Это была моя самая важная обязанность, и я тебя подвел. Нет у меня оправданий, я просто устал, расклеился и злился на все на свете, стараясь не показывать тебе этого, чтобы не сделать хуже. Твердил себе, что все наладится, а полгода пролетели, как один день, полгода без Грейс, и лучше не стало.
Тот день, когда нам пришлось вызвать «Скорую», стал одним из худших дней в моей жизни. Я позвонил твоей маме, потому что не знал, что делать, и она вызвала врачей и машину, тех самых, которые решили, что тебя надо увезти.
Они были правы, Джесс, и надеюсь, что ты меня простишь. Ты плакала и цеплялась за меня, а потом ухватилась скрюченными пальцами за дверной косяк, брыкалась и кричала, умоляя меня о помощи. Говорила, что поправишься, будешь себя хорошо вести, если только я позволю тебе остаться дома. Со мной и Грейси.
Я хотел бы тебя оставить, правда хотел, но твоя мама была права. Не хочу ее ни в чем винить, потому что она сделала все как надо. Возможно, ты случайно включила одновременно все газовые конфорки, я знаю, у всех бывают нелады с памятью. И когда ты сказала, что хочешь остаться с Грейси, то наверняка имела в виду, что хочешь жить там, где мы жили вместе с ней.
Но было и многое другое, на что я пытался не обращать внимания. Ты не ела, не мылась, совсем ничего не делала. Каждый раз, услышав, как по улице проезжает машина, ты буквально выходила из себя, а иногда смотрела на меня так, будто не знала, кто я. Как будто потерялась в своем мире.
Мне пришлось позвонить твоей маме, Джесс, ведь я люблю тебя больше всех, но мне показалось, что сейчас она тебе нужнее. Я держал тебя за плечи, а ты не могла даже стоять на ногах, сползала вниз по стене на кухне и ложилась на пол, как будто твои кости растаяли. На улице весь день что-то чинили, гремели буром, шум и грохот тебя доконали, и когда я вернулся из кебабной, то нашел тебя на полу. А плита была включена, но, конечно же, случайно.
И тогда я позвонил твоей маме, но не знал, что из этого выйдет. Пожалуйста, поверь. Я не знал, что тебя увезут. Я никогда не прощу себя за то, что позволил тебе так разболеться, – надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь.
И еще надеюсь, что ты наберешься сил и тебе помогут. Я не справился и должен надеяться, что другие справятся лучше. По крайней мере, тебе не позволят навредить себе.
Мне невыносимо думать, что ты одна, тебе страшно и ты думаешь, что меня нет рядом. Я рядом – часами брожу возле больницы, пытаясь выяснить, не пустят ли меня.
Сейчас дела идут неважно: некоторые охранники меня не прогоняют, а другие хотят, чтобы я свалил. Не понимаю, почему меня не пускают, – говорят, что ты сейчас очень больна. Конечно, они знают, что делают, и правила скоро поменяют. Если нет, то я попрошу твою маму поговорить с врачами или взять меня с собой, когда она пойдет к тебе. Надеюсь, это случится скоро – хочу крепко тебя обнять и сказать, что я с тобой. Хочу, чтобы ты знала, детка: я тебя люблю. И всегда буду любить.
5 июля 2003
Привет, Бэмби!
Как там делишки? Дурацкое ощущение – пишу письма, не зная, получаешь ты их или они отправляются прямиком в мусорную корзину. Но твой мобильник остался дома, а в больницу я дозвониться тебе не могу. Мне отвечают, что пациентам в твоем отделении не положено разговаривать по телефону.
Начинаю думать, что дело не только в твоей болезни. Ненормально, когда не пускают посетителей. Прошло уже несколько недель, и такое ощущение, что мое имя в каком-то черном списке – сколько раз со мной так бывало, а, Джесс? Не уверен, но, может, твои родители велели меня не пускать, они ведь всем заправляют.
Надо было нам сбежать в Гретна-Грин[5], как мы когда-то шутили, и пожениться, тогда бы никто не посмел не пустить меня к тебе. Возможно, я сам навыдумывал всякого, ты же знаешь, со мной бывает – взбредет в голову, что власти против меня.
В любом случае надеюсь, тебе хоть немного лучше, пускают меня к тебе или нет, – главное, чтобы с тобой все было хорошо. Вряд ли в больнице так уж весело, но, наверное, так и должно быть. Я разговаривал с Белиндой – ее маму не раз забирали в психиатрические лечебницы (я правильно написал «психиатрические»? Вряд ли – это ты у нас грамотей, а я зато умею ровно прибивать полки!), а потом выпускали.
Белинда говорит, что хоть снаружи больницы и мрачные, если что-то серьезное – там здорово помогают. Значит, буду надеяться, что и с тобой все будет так же. Что очень скоро тебя выпустят, ты поправишься и мы опять будем вместе.
