Дайна Джеффрис – Жена чайного плантатора (страница 39)

– Можно немного опустить сиденье, но ты должен до него дорасти.

– Мы что, выбрали не тот размер? – встревожилась Гвен.

– Через пару месяцев все будет в порядке, – успокоил ее Лоуренс.

Хью уже срывал бумагу с остальных подарков: коробка с сотнями пазлов, из которых нужно сложить гигантскую картину, – от Верити, деревянная пожарная машина – от родителей Гвен, крикетная бита и мяч – от Макгрегора.

Гвен сидела и любовалась своей семьей, чувствуя себя на верху блаженства. Хью был вихрем энергии, таким неуемным, какими бывают только трехлетние дети, и Лоуренс сиял от гордости, наблюдая за сыном. Даже Верити выглядела счастливой, хотя тот факт, что она продолжала жить с ними, сидел у Гвен занозой в боку.

Когда они покончили с сэндвичами и бланманже, Лоуренс задернул шторы, чтобы превратить задувание свечей в торжественную церемонию, и Хью завизжал от восторга. Расправив плечи, отец семейства с очень серьезным лицом объявил, что момент настал.

Навина внесла торт и поставила его перед Хью. Мальчик завороженно глазел на горящие свечи – картинка, да и только, а невинное выражение, с каким он смотрел на них, пока они пели «Happy Birthday», вызвало у Гвен ощущение жгучей радости. Она оторвала бы голову леопарду, защищая свое дитя. Чтобы замаскировать наплыв охвативших ее эмоций, Гвен засуетилась вокруг торта и подвинула его немного ближе к сыну. Торт был большой, квадратный, с нарисованным сладкой помадкой спаниелем. Украшение сделала Верити, которая, как оказалось, имела настоящий талант к кулинарному искусству.

– Это Спью! – крикнул Хью во всю мочь. – На торте Спью!

– Задуй свечи, дорогой, – сказала Гвен. – И загадай желание.

Пока малыш надувал щеки и дул, Гвен думала о его сестре-близняшке и загадала свое желание.

– Ты не забыл желание? – спросил Лоуренс.

– Мама говорила, это секрет. Правда, мамочка?

– Да, дорогой.

Когда Хью повернул лицо к отцу, Гвен в тысячный раз подумала: как же он похож на Лоуренса. У них был одинаковый цвет глаз, у обоих – квадратные подбородки, и форма головы одна, и двойная макушка, отчего волосы так трудно уложить. Нет сомнений, кто отец этого мальчика.

– А секреты бывают, папочка?

– Думаю, должны быть, – улыбнулся Лоуренс.

Хью заерзал на стуле, не в силах справиться с бурлившей внутри энергией.

– У меня есть один.

– И какой же? – спросила Гвен.

– Мой друг Уилфред.

– Но, мой милый, мы все знаем про Уилфреда, так что это не секрет.

– Нет, секрет. Вы же его не видите.

– Это верно, – согласилась Верити.

– А я его вижу. И он очень хочет кусок торта.

– Навина, отрежь, пожалуйста, кусок торта для Уилфреда.

– Не понарошку, Нина. – Хью стал называть ее Ниной, как только заговорил, и это имя прижилось.

– Думаю, нам не стоит потакать ему, – сказал Лоуренс и обвил рукой талию Гвен.

– Разве это так важно?

Лоуренс выпятил подбородок:

– Друг-невидимка будет мешать ему в школе.

– Да что ты, Лоуренс! – засмеялась Гвен. – Хью всего три. Давай не будем сейчас спорить об этом. Сегодня его день рождения.

– А мне можно еще кусочек? – принялся попрошайничать Хью.

– Двух вполне достаточно, – сказала Гвен.

– Дайте ему! Это его праздник, – встряла Верити. – Желания именинников нужно выполнять.

– Больше никаких тортов, приятель, – сказал Лоуренс. – Мама всегда права.

– Рада, что это ясно.

Лоуренс засмеялся, поднял Гвен и закружил ее:

– Но это меня не остановит.

Хью захихикал при виде того, как его маму кружат, будто она ничего не весит.

– Лоуренс Хупер, поставь меня сейчас же!

– Как я сказал, мама всегда права. Не стоит об этом забывать. Лучше я опущу ее.

– Нет! Нет! Покрути еще! – крикнул Хью.

– Лоуренс, если ты не прекратишь, клянусь, меня стошнит.

Он со смехом поставил ее на пол.

– Папа, мы пойдем на водопад? Мы никогда туда не ходили.

– Не сейчас. Вот что я скажу тебе: давай-ка мы с тобой поиграем в мяч во дворе. У тебя ведь есть новый мяч?

Хью заулыбался и, кажется, мигом забыл о торте.

– Да, у меня есть мяч. Есть. Он мой.

Только когда Лоуренс, Хью и Верити вышли, Гвен заметила, что тарелка Уилфа пуста. Хью, маленькая мартышка, умял-таки третий кусок. Гвен покачала головой, но улыбнулась и пошла в свою комнату.

Там она вынула из закрытой на ключ шкатулки, которую держала у себя в столе, детский рисунок углем – последний, его передали около четырех недель назад. Каждый месяц Гвен несколько дней проводила в тревоге, ожидая следующего рисунка. Ей был дорог каждый, потому что он означал, что с ее дочерью все в порядке. Сперва приемная мать рисовала сама, но теперь на листах красовались каракули Лиони. Гвен прикоснулась к угольным линиям. Собака это или курица? Трудно сказать. Рисунки женщины она всегда сжигала, но сделанные рукой Лиони хранила – тоска, так и не покинувшая ее, не позволяла их уничтожить.

Ночью Хью вырвало. Гвен подумала, что это, должно быть, из-за третьего куска торта. Она попросила Навину принести сына, чтобы он спал с ней. Его стошнило еще два раза, после чего он заснул, и ей тоже удалось ненадолго погрузиться в прерывистый сон.

Утром Хью трясло, и он жаловался, что ему холодно. Гвен прикоснулась к его шее – горит, и лоб тоже был горячий. Она сменила ему пижаму и, не сомневаясь, что у него жар, велела Навине принести влажные полотенца. В ожидании Гвен открыла окно, чтобы проветрить комнату, и прислушалась к утреннему птичьему гомону, который обычно будил весь дом. Странное сочетание мелодичного пения и пронзительных криков обычно вызывало у нее улыбку, но сегодня казалось слишком громким и назойливым.

Когда пришла Навина с полотенцами, Гвен положила одно на шею Хью, другое – на лоб. Жар немного спал, и они осмотрели мальчика.

– Это не из-за торта. Рвота прекратилась, но ему все равно плохо.

Навина сморщила нос, но промолчала; она поглядела на руки и ноги Хью, задрала ему рубашку и провела ладонью по животу – нет ли сыпи? Ничего не найдя, старая сингалка покачала головой.

– Попроси Лоуренса, чтобы он вызвал врача, – распорядилась Гвен. – Пусть скажет, что Хью сильно потеет, но жалуется, что ему холодно.

– Хорошо, леди. – Навина повернулась к двери.

– И еще пусть скажет, что кожа у Хью выглядит голубоватой и он покашливает.

Пока Хью спал, вздрагивая и ворочаясь в постели, Гвен закрыла ставни и мерила шагами комнату. Вошел Лоуренс. Его встревоженный взгляд побудил ее сохранять спокойствие.

– Вероятно, это одна из детских болезней, – сказала она. – Не волнуйся. Доктор Партридж скоро приедет. Сходи, пожалуйста, на кухню и попроси аппу приготовить нам чай.

Лоуренс кивнул и вышел из комнаты. Минут через десять он вернулся с двумя стеклянными кружками на серебряном подносе. Гвен улыбнулась мужу. Меньше всего ему сейчас нужно видеть ее растущую нервозность. Она подошла к Лоуренсу и взяла у него поднос.

Пока они ждали врача, Гвен пела детские песенки, а Лоуренс пытался подпевать, но путал слова и специально менял их местами, чтобы развеселить Хью.

Когда прибыл доктор Партридж со своим неизменным коричневым кожаным чемоданчиком, Хью все еще бодрствовал, но был очень сонным.

Доктор сел на кровать.

– Ну, давай-ка осмотрим тебя, старичок, – сказал он и широко открыл рот, показывая Хью, что нужно сделать, однако в комнате стоял полумрак, и было ясно, что рассмотреть ничего не удастся. – Лоуренс, открой ставни, будь добр.