Дайна Джеффрис – Ночной поезд на Марракеш (страница 62)
Тео вернулся во дворик с подносом, на который Надия поставила не только стакан с водой, но и кувшин с мятным чаем.
– К тому времени, как вернулись слуги, уже ничего нельзя было сделать, – сказала Клеманс. – На следующий день, узнав о пожаре, к нам приехал отец Патриса. Нам нужно было сообщить о смерти, а мы жили довольно далеко от местных властей. Я точно не помню, делал ли он фотографии, – у меня до сих пор все как в тумане, – но я почти уверена, что видела, как он снимал место пожара. Единственное, что я помню, – это кабинет, загаженный, мерзкий, вонючий, и острое желание бежать, бежать без оглядки.
Чем там пахло? Скорее всего, там воняло горелым человеческим мясом, и Клеманс снова почувствовала жуткое отвращение. Она вспомнила струйки дыма, змейками поднимавшиеся из руин, и свое страстное желание отвернуться, чтобы никогда больше этого не видеть. Однако она будто приросла к месту и, словно завороженная, смотрела на деяние их с матерью рук. Уже после отец Патриса наградил ее странным взглядом, а она растерялась и промолчала. Правда, потом он протянул ей руку, сочувственно улыбнувшись.
– А зачем он делал снимки? – поинтересовался Тео.
– Я спросила мать, почему он здесь. Она ответила, что кто-то должен сообщить властям о смерти и нам нужны документальные свидетельства, если возникнут вопросы по поводу случившегося.
– Разумно.
– Отец Патриса спросил, где мой ребенок. Я хорошо это помню. Ведь он был нашим семейным доктором. Я объяснила, что у меня были преждевременные роды и ребенок умер. Объяснила, что мы похоронили его в нашем поместье.
– И он поверил?
– Отец Патриса был добрым человеком. Он лишь печально посмотрел на меня и сказал, что, если мне или моей матери что-либо понадобится, он всегда к нашим услугам.
– Неужели он ничего не заподозрил? – удивился Тео. – И не задавал каких-либо вопросов насчет ребенка или пожара?
– Возможно, у него и были вопросы, однако моя мать взяла его на себя, и в результате он подписал свидетельство о смерти. Констатировав, что смерть произошла в результате несчастного случая.
– Ну а потом он показывал вам фотографии?
Клеманс покачала головой:
– Нет. Я бы и не вспомнила о них, если бы Патрис не прислал мне недавно пачку тех фото. Что сразу заставило меня задуматься. Так или иначе, мне не хотелось бы видеть обугленное тело отца. К нам тогда зачастил полицейский – по-видимому, инспектор, – который настойчиво задавал вопросы уже после того, как труп увезли, и упорно рылся на пепелище. У него явно имелись кое-какие подозрения, он чувствовал, что концы с концами не сходятся. Когда горничная матери шепнула ей, что по поместью и деревне поползли нехорошие слухи, Мадлен предложила мне покинуть поместье. Я умоляла ее поехать со мной, однако она наотрез отказалась. Тогда я в спешке покинула дом и уже в Марракеше встретила Этту.
– Вы с Мадлен повели себя очень смело.
– Это относится скорее, к Мадлен, нежели ко мне, – пожала плечами Клеманс. – Этта одолжила мне денег, а когда мы продали поместье, я вернула ей долг. И у меня еще осталось достаточно средств на покупку касбы. Не знаю, откуда у Мадлен нашлось столько сил, чтобы со всем справиться, но она стойко оборонялась, а у инспектора не хватило улик на предъявление обвинения, несмотря на все его подозрения. Я потом очень долго боялась, что всплывут новые улики, и постоянно ждала стука в дверь. Даже спустя много лет.
– Ох, Клем! Мне так жаль!
– Тело моего отца обгорело до неузнаваемости, хотя и не было полностью уничтожено. Но закопченные потолочные балки, к счастью, упали прямо ему на грудь, раздробив ее. Я тогда не понимала, что сломанные кости вокруг пулевого отверстия могли меня выдать… Меня спас пожар!
– Огонь уничтожил основные улики, да?
– Вот именно. Мы оставили возле тела пустые бутылки из-под виски, и моя мать убрала стакан со следами транквилизатора. Каким-то чудом ей удалось уговорить отца Патриса отказаться от аутопсии. В те времена все было по-другому. Сейчас мы наверняка так легко не отделались бы.
– А ты уверена, что твой выстрел оказался смертельным?
– У меня никогда не было ни капли сомнения, хотя на днях Мадлен заявила, что убийца она, а вовсе не я. Она много лет бережно хранила свою тайну и призналась мне только сейчас. Уж не знаю, сколько транквилизатора она положила ему в стакан и какого именно. Возможно, это был хлоралгидрат или бром, но наверняка что-то из тех средств, которые ей прописывали для лечения так называемой истерии. Не исключено, что отец получил смертельную дозу, и мой выстрел уже ничего не решал. – Тео протянул Клеманс стакан воды, и она с благодарностью сделала глоток. – Я столько лет чувствовала себя виноватой. И ужасно боялась, что в один прекрасный день правда выплывает наружу.
– Твоя мать позаботилась обо всем после твоего отъезда.
– Да, позаботилась. Тем не менее я постоянно жила в страхе, что меня будут судить, посадят в тюрьму, лишат всего. Ведь я была убийцей – и совершила смертный грех отцеубийства. Когда несколько недель назад, как гром среди ясного неба, появился Патрис, причем не раньше и не позже, а именно в день приезда Викки, я решила, что это начало конца.
– Клем, тебе через столько всего пришлось пройти. Причем в одиночку. Жаль, что у меня не сработала интуиция и я ни о чем не догадался. Но теперь я тебя никогда не оставлю. Верь мне.
– Станешь моей тенью.
Тео придвинул поближе к ней свой стул:
– Моя дорогая девочка…
– Надеюсь, ты не забыл, что мне уже семьдесят четыре? – сухо спросила Клеманс.
– Для меня ты всегда будешь моей маленькой девочкой, – рассмеялся Тео.
– В любом случае теперь ты все знаешь, – вздохнула Клеманс. – Вот только я до сих пор сомневаюсь, нужно ли рассказывать Элизе, кто настоящий отец Виктора. Ведь именно поэтому я отказалась от любых встреч с сыном. Слишком ужасной была правда. Более того, я понятия не имею, как много ему тогда сообщил Жак. Быть может, вообще ничего.
Лицо Тео стало задумчивым.
– Это явно не та вещь, о которой хотелось бы трубить на каждом углу. Возможно, тебе стоит представить Элизе отредактированную версию.
– Возможно. Хотя я отнюдь не горю желанием открывать Викки глаза на то, что Жак ей не родной дедушка.
Тео взял ее руки в свои:
– Хорошо, мы подумаем об этом позже. А сегодня пусть это останется нашим секретом.
– Патрис намекал, что он все знает.
– Забудь. Он больше не причинит нам вреда.
И в этот самый момент Клеманс показалось, будто у нее с плеч упал тяжкий груз. Пришло время начать новую жизнь, свободную от бремени стыда и вины.
Глава 50
Викки постучала в дверь типичного розового
– У вас что, нет других дел, кроме как составлять мне компанию? – улыбнулась Викки.
– Вас необходимо постоянно охранять. Что я прямо сейчас и делаю. А в случае чего все знают, где меня искать.
– Если меня вообще впустят в дом, – сказала Викки, пытаясь не обращать внимания на сосущее чувство под ложечкой.
– Конечно впустят.
– Откуда такая уверенность?
Алами подмигнул девушке:
– А вы разве не в курсе, что я самый настоящий кладезь знаний?
И в этот момент дверь отворилась.
– Да? – Открывший дверь мужчина стрельнул в сторону Викки карими глазами.
Это был европеец с внушительным носом, впечатляющими усами, в идеально отглаженном голубом кафтане.
– Хм… – замялась Викки. – Я пришла повидаться с Томом. Я Викки Боден.
– Сейчас узнаю, – надменно произнес мужчина, собираясь закрыть дверь.
И тут Викки услышала, как кто-то спрашивает по-английски, кто пришел. Должно быть, отец Тома. Похоже, не повезло.
Однако в этот самый момент Лайонел Гудвин распахнул дверь со словами:
– Ах, это вы, мисс Боден! Мой сын спрашивал о вас. Я рад, что вы пришли. – Викки, не ожидавшая столь теплого приема, что-то промямлила в ответ, а Гудвин, посмотрев на Алами, добавил:
– Как я вижу, вы пришли с другом.
– Да. Он…
– Да-да. Я знаю, кто он такой, – сухо перебил ее Гудвин. – Я знаю, кто он такой. Мы уже встречались. Полагаю, вы хотите, чтобы он пошел с вами. Проходите оба.
Гудвин повел их через арку в красиво отделанный плиткой холл с зеркалами на стенах, а оттуда – в маленькую солнечную комнату, где Том, одетый в пижаму, лежал на кушетке, откинувшись на подушки. У него по-прежнему был забинтован подбородок, хотя и не так туго, как раньше. При виде Викки его темные глаза радостно блеснули.
– Привет, – застенчиво произнесла Викки.
В комнате стоял запах эфирных масел. Может, масла пачули? Но, по крайней мере, здесь не пахло больницей.
– Входи. Присаживайся поближе ко мне. – Том показал на пуф, обитый кожей и гобеленом.
Сев на пуф, Викки ощутила странную интимность обстановки. Она заметила, что Том не отвернул взгляда, а, наоборот, пристально наблюдал за ней.