Дайна Джеффрис – Ночной поезд на Марракеш (страница 20)

– Здоровый как бык. – Врач с довольным видом пригладил усы. – Сильный организм. Крепкий как огурец. Чтобы его прикончить, нужно нечто гораздо большее, нежели простая инфекция.

Когда отец снова начал есть, Клеманс с ужасом поняла, что доктор прав. Она помнит, как со своего сиденья возле окна гневно смотрела на мать, которая пыталась соблазнить мужа разными деликатесами. Это было омерзительно, о чем мать наверняка догадывалась. Она отлично понимала, что означают гневные взгляды дочери.

Клеманс не хотелось ворошить прошлое и предаваться не самым счастливым воспоминаниям, однако сон об отце ее разбудил, и она больше так и не сумела заснуть. Картинки прошлого вспыхивали в мозгу, стоило ей закрыть глаза.

Когда чуть погодя мать ослушалась отца, нарушив какое-то дурацкое правило, отец приказал выпороть ее во дворе под палящим августовским солнцем и заставил дочь смотреть. Экзекуцию проводил отцовский подручный, суровое мускулистое существо, улыбавшееся лишь при виде чужих страданий, – одним словом, самое настоящее животное. Клеманс в ужасе отшатнулась, когда этот бугай заставил мать перегнуться через бортик колодца и, разорвав на ней блузку, принялся стегать хлыстом нагое тело. Клеманс тогда еще не было и четырнадцати. Страх за мать, которая могла запросто упасть в колодец и утонуть, вызвал у нее приступ безумного гнева. И чтобы не закричать, она вонзила ногти в мякоть руки. Однако ей так и не удалось подавить жгучее желание ударить отца. Она не хотела плакать, чтобы не доставлять ему удовольствия, но видеть боль и унижение матери – и злобную радость отца – было выше человеческих сил. И Клеманс разрыдалась.

У нее до сих пор стоит в ушах самодовольный голос отца. Смотри, девочка, что мы делаем с непослушными женщинами.

– В следующий раз мы сбросим ее в колодец, – уже после сказал он со смехом.

Отец вел себя как безжалостный деспот, считая себя выше закона и правил приличия. Он был даже хуже того человека, который в один прекрасный день должен был стать пашой. Когда будущему паше было лет двадцать с небольшим, он приехал вместе со своим гаремом в отцовское поместье, и, как подозревала Клеманс, отец тогда тоже получил свою долю плотских радостей.

– Они слишком много времени проводят вместе. И оказывают друг на друга дурное влияние. Твой отец возомнил себя военачальником, – говорила Мадлен, словно столь нелепое оправдание могло хоть как-то его оправдать.

События прошлого сливались в одно сплошное размытое пятно. Клеманс пыталась вспомнить, гостил ли Патрис в их поместье во время визита будущего паши. Доктор, отец Патриса, определенно присутствовал, однако Клеманс не помнила, это было до или после того, как Патриса отправили в школу во Франции. Может, он к тому времени уже уехал?

Как бы то ни было, именно Патрис положил конец детским забавам Клеманс и Жака, и она этого ему никогда не простила. Патрис был странным, нелюдимым ребенком, и они не приняли его в свою компанию, когда он обнаружил их убежище. Его мать рано умерла, и эта утрата, вероятно, наложила свой отпечаток на характер мальчика. Не исключено. Клеманс хорошо помнила, как Жак, оттолкнув Патриса, посмеялся над ним. Сейчас это кажется жестоким. Но дети жестоки.

– Я вам это припомню! – крикнул тогда Патрис, и лицо его стало красным. – Вот увидите!

На следующий день небо было лазурно-голубым, а солнце приятно пригревало. Клеманс пропалывала клумбы с розами. Вольтер и Коко играли неподалеку, c рычанием отнимая друг у друга найденную палку.

– Эй вы, двое! – прикрикнула на собак Клеманс. – Ради всего святого, найдите еще одну палку! У нас нет дефицита.

Клеманс вздохнула и продолжила прополку, чтобы отвлечься. Вся ее жизнь была пронизана чувством вины, и физический труд успокаивал душу, даже когда разламывалась спина. Клеманс вечно мучилась бессонницей, которая отступила только тогда, когда она встретила Тео, и даже спустя столько лет она все еще тосковала по нему.

Однако с тех пор, как в ее жизни снова появился Патрис Калье, она практически перестала спать. Она вспомнила тот день, когда отец вызвал ее в свой кабинет. Там уже были Мадлен, Патрис и его отец. Лица представителей старшего поколения светились от счастья, когда Патрис опустился перед Клеманс на одно колено и попросил выйти за него замуж. Поначалу Клеманс потрясло их участие в этом фарсе. А потом она громко расхохоталась, предположив, что ее разыгрывают. Но, увидев искаженное мукой красное лицо Патриса, сразу оборвала смех. Он действительно предлагал ей руку и сердце, а она прилюдно унизила его. Зачем он решил сделать это при всех? Неужели рассчитывал тем самым заставить ее согласиться? По словам Мадлен, Патрис им солгал, сообщив, что Клеманс влюблена в него по уши и уже ответила «да». А она отказала Патрису, и тогда гнев отца перелился через край.

Отмахнувшись от воспоминаний, она выпрямилась, потянулась, подставила лицо солнцу и бросила взгляд в сторону леса, где впервые увидела желто-коричневую берберскую макаку с розовой мордой, смотревшую на нее с ветки орехового дерева. Клеманс сделала глубокий вдох, стараясь сохранить в памяти такие моменты, и немного воспрянула духом. Она любила эту плодородную землю и этот воздух с роящимися в нем насекомыми. У нее ушли годы, но со временем она все-таки позволила себе получать удовольствие от красоты своего дома.

Она поднялась по лестнице на крышу, с которой открывался захватывающий вид на долину, бурлящий горный ручей, желто-зеленые склоны гор и берберскую деревню, откуда брала начало чудесная сеть пешеходных троп. Красота природы несла успокоение, давала ощущение перспективы. Посмотрев вниз, Клеманс увидела Ахмеда, выходящего из кухни с фруктовым соком на серебряном подносе.

– Оставь сок на террасе! – крикнула она. – Я уже спускаюсь.

Она направилась во флигель, чтобы помочь Мадлен одеться, по дороге размышляя о внучке. Ее рассказ о размолвке с Элизой задел Клеманс за живое. Ведь, сбежав в Марракеш из Касабланки, она в течение многих лет упорно пыталась забыть свою мать. Но так и не смогла этого сделать. Да и кто смог бы? Подобные вещи оставляют шрамы в душе.

Сегодня у матери был хороший день, и Клеманс решила прогуляться с ней по саду. Она попыталась немного разговорить мать во время прогулки, но та лишь сказала:

– Апельсины. Я люблю апельсины. Да?

– Ты любишь их есть, маман? Ты хочешь съесть апельсин?

– Разве я это говорила?

– Мне показалось, что да.

Мадлен уставилась на Клеманс немигающим взглядом и сварливо спросила:

– Кто ты такая? И где моя дочь?

Клеманс вздохнула. Вечно одна и та же история.

– Я твоя дочь Клеманс, – в сотый раз повторила она.

– Не говори глупостей. Моя дочь – маленькая девочка. Где она? Я хочу ее видеть. Я хочу домой.

И тут же, охваченная нездоровым возбуждением, Мадлен принялась драть волосы на голове. Клеманс с трудом сдерживала раздражение.

– У меня идея, – с наигранной веселостью произнесла она. – Мы будем натирать мебель.

Мадлен обожала натирать любимые предметы мебели натуральным полиролем с ароматом апельсина и лайма.

Клеманс привела мать в буфетную и вручила ей мягкую тряпочку. Моментально успокоившись, Мадлен принялась тереть мраморную столешницу.

– Не здесь, – ласково сказала Клеманс. – Мы идем в столовую. Посмотри, у меня есть полироль с запахом апельсина.

Открыв жестяную крышку, она подняла повыше стеклянную баночку, чтобы мать могла почувствовать запах, после чего уговорила ее намочить тряпку полиролем. То, что Мадлен с упорством пьяного терла одно и то же место, не имело значения. Это помогало ей сосредоточиться.

Мадлен любила свой дом в фамильном поместье и не хотела его продавать даже после того, как ее муж Клод Гарнье умер в день пожара. Он завещал половину поместья Клеманс и половину – ее матери. А когда Клеманс сбежала в Марракеш, подальше от тяжелых воспоминаний, мать осталась в Касабланке, переехав в просторную квартиру с видом на океан. Она написала дочери, что ей нравятся кружевные занавески и ковры в новой квартире, но больше всего ей нравился пес – негодник Симон. Когда Симон умер, для Мадлен это стало ударом.

Внезапно Мадлен положила тряпку и повернулась к Клеманс:

– А разве нам уже не пора идти на ланч?

– Еще нет, маман.

– Почему ты меня так называешь?

– Потому что ты моя мать.

– Разве?

У Клеманс на глаза навернулись слезы. Она протянула матери руку, и на сей раз Мадлен ее взяла.

– Маман, ты ведь знаешь, что не должна ничего говорить о Касабланке. Да? – (Мадлен наградила дочь свирепым взглядом. Интересно, она хоть что-нибудь поняла?) – Ну да ладно. Сегодня у нас на ланч твое любимое блюдо.

Мадлен захлопала в ладоши, словно ребенок.

Ее любимым блюдом был грушевый тарт с кондитерским кремом. Тарт она запивала французским вином, а перед едой баловала себя бокалом испанского хереса. Она любила крепкий кофе, миндальные круассаны и ненавидела овощи.

Тем временем в комнату вошла Надия:

– Простите, что помешала.

– Ничего страшного. Ты отлично управляешься с моей матерью. Посмотри, она тебе улыбается.

– Моя бабушка была такой же. Я привыкла.

– Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна.

У Надии в руках был плотный белый конверт, и Клеманс почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Только не очередное анонимное послание! Ради бога, только не это!