Давид Саносян – История одной семьи (страница 2)

Лето окутывало тропу щедрым теплом и ароматами. Алая земляника, как рассыпанные рубины, манила из-под резных листьев у самой дороги. Они устраивали соревнования: кто найдет самую крупную ягодку или самую причудливую «двойняшку». Сок пачкал пальцы и губы, оставляя сладковато-терпкий привкус детства. А над головой, в зелени ветвей старой раскидистой ивы, заливалась переливчатой трелью иволга. Ваня, задрав голову, пытался подражать ее песне, издавая забавные свистящие звуки, от которых Маша покатывалась со смехом, прижимая руку ко рту. «Да замолчи ты, страшнее кошки на заборе!» — шептала она сквозь смех, но Ваня только важничал, раздувая щеки и выводя новые рулады, пока настоящая иволга не улетала, видимо, оскорбленная такой конкуренцией.

Однажды, под тенью старой липы, Ваня заметил юркую ящерицу. «Гляди, Маша!» — воскликнул он и бросился ловить проворное создание. Маша, увидев стремительное мельтешение серо-бурого потомка великих динозавров в траве, невольно вскрикнула и отпрыгнула, прижав руки к груди. Ваня, в увлеченной погоне, уже накрыл добычу ладонью, когда Машин испуганный вскрик заставил его оглянуться. Увидев ее широко раскрытые глаза и бледное лицо, он расхохотался: «Боишься? Да она же крошечная! Смотри, какая красивая!» Он осторожно поднял ящерицу, показал Маше. Та, преодолевая страх, шагнула ближе. Солнечный свет играл на чешуйках. «Правда… красивая, — прошептала она. — Но пусть идет». Ваня опустил руку, ящерица метнулась в траву и исчезла. Маша вздохнула с облегчением, а Ваня потом долго подтрунивал над ее страхом перед «дракончиками».

Однажды, в разгар такого летнего похода домой, случилось нечто. Они шли по узкой тропинке, пролегающей вдоль высокой стены из лопухов и крапивы, ведшей к старому заброшенному саду. Ваня шел чуть вперед, размахивая прутиком и что-то увлеченно рассказывая о новом тракторе в колхозе. Маша слушала, улыбаясь его пылу. Вдруг, буквально из-под самых его ног, из густой зелени у края тропы, с оглушительным, резким треском крыльев, похожим на порыв сильного ветра в паруса, вырвался фазан. Это был взрыв цвета и звука! Огромная птица в рыже-зелёных перьях метнулась прочь.

Эффект был мгновенным и невероятно смешным. Ваня, застигнутый врасплох этим внезапным фейерверком перьев и грохотом, взвизгнул не своим, тонким, перепуганным голосом и подпрыгнул вверх, как мячик, едва ли не выше собственного роста. Его руки инстинктивно взметнулись к небу, прутик полетел в кусты, а лицо исказила гримаса чистого, детского испуга. Он приземлился, спотыкаясь, и замер, широко раскрыв глаза и глядя вслед удаляющейся птице, которая уже скрылась за деревьями, оставив лишь дрожащие ветки да облачко пыли.

Маша, увидев эту картину — могучего фазана и Ванину реакцию богатыря, подскочившего от страха, как котенок, — не смогла сдержаться. Сначала она фыркнула, потом засмеялась тихо, зажав рот рукой, но смех нарастал, как снежный ком. Он вырывался наружу звонкими перекатами, сотрясая ее плечи, пока она не схватилась за живот, не в силах дышать. Слезы смеха выступили у нее на глазах. «О-о-ой! Ванечка! — выдохнула она сквозь смех. — Ты… ты как подброшенный! Выше фазана прыгнул!»

Сначала Ваня смущенно покраснел до корней волос, растерянно оглядываясь. Он хотел было буркнуть что-то вроде «Да я не испугался!», но увидел Машино лицо — раскрасневшееся, сияющее от искреннего смеха. Его собственной нелепости, Машин безудержный смех и внезапно осознанный абсурд ситуации — богатырь, испугавшийся птицы, — накрыли и его волной искреннего смеха. Уголки его губ дрогнули, потом растянулись в широкую, смущенную, но уже веселую ухмылку. Он фыркнул, потом рассмеялся тихо, а потом его звонкий смех слился с Машиным — громкий, раскатистый. Он смеялся над собой, над своим испугом, над тем, как высоко он подпрыгнул, и просто потому, что смеялась она. Они стояли посреди тропы, держась друг за друга, чтобы не упасть, и их смех звенел в летнем воздухе, пугая воробьев с ближайших кустов. «Ну и птица! — сквозь смех выговаривал Ваня, вытирая ладонью глаза. — Диверсант! Подкрался тихо… Целый взвод бойцов мог перепугать!» Этот эпизод стал их тайной усмешкой на долгие дни — стоило кому-то из них крикнуть «Фазан!», как на лицах вспыхивали улыбки.

Осень одевала деревню в золото и багрянец. Шепот опавшей листвы под ногами создавал особую музыку — шуршащую, как страницы любимых книг, которые Маша читала взахлеб, сидя на пеньке во время привала. Ваня слушал, затаив дыхание, его мир расширялся через ее слова. Он мог слушать часами про пиратов, про индейцев, про далекие страны. Особенно любил приключения, а когда герой попадал в беду, Ваня вскакивал и начинал размахивать воображаемой саблей, «спасая» героя прямо посреди тропы. «Так, значит, этот злодей Базилио…» — начинал он, подражая Машиному чтению, но тут же путался в именах и сюжете, вызывая новый приступ ее доброго смеха. Иногда они собирали самые яркие листья — кленовые ладошки, резные дубовые, нежно-желтые березовые — и устраивали «выставку» на большом валуне, споря, чей лист красивее, пока ветер не разметал их сокровища.

Зима превращала тропу в поле для подвигов. Борьба с сугробами выше колен была настоящим приключением. Смех звенел, когда кто-то, чаще Ваня, пытаясь проложить «тоннель» или резко свернуть, проваливался в рыхлый снег по самую грудь, оставляя только макушку и растерянное лицо. Маша, смеясь до коликов, пыталась его вытащить, но часто сама проваливалась рядом, и тогда они барахтались в снегу, как пингвины, отряхиваясь и фыркая. И всегда рядом была крепкая рука Вани, всегда готовая вытащить, поддержать, отряхнуть снег с ее шапки или перекинуть на себя ее портфель, когда сугроб казался непреодолимым. Однажды после сильного мороза дорога превратилась в идеальную ледяную горку. Используя свои портфели как санки, они с визгом скатывались с пригорка, пока не приехал дядя Миша на тракторе (тракторист в колхозе) и не погрозил им пальцем, хотя в его глазах светилась усмешка.

Он стал ее щитом не только в снегу. Когда старшие мальчишки, словно стая нахальных ворон, обступили «отличницу» Машу, требуя списать контрольную или просто издеваясь, Ваня, меньше их ростом, но сжав кулаки и расправив плечи, встал перед ней. Его спина напряглась, как тетива лука, голос, обычно веселый, стал хриплым от ярости, но твердым и громким: «Отвалите! Она умнее всех вас вместе взятых! И я… я вас всех переломаю!» Эта детская, но абсолютная решимость, его взгляд, горящий бесстрашием, обезоружили даже задир. Насмешники, ошеломленные такой яростью от обычно добродушного Вани, отступили, бурча что-то невнятное. Маша смотрела на его взъерошенный затылок, на узловатые детские мышцы, готовые к бою, и почувствовала, как в груди распустилось что-то теплое и колючее одновременно — восхищение и страх за него. Она коснулась его рукава: «Пойдем, Ваня. Не надо. Они не стоят этого». Он обернулся, увидел ее глаза — полные тревоги и благодарности — и разжал кулаки. Молча подхватил ее портфель, тяжелый от книг. Ее рука так и легла на его рукав — легкое, доверчивое прикосновение. Он нес эту ношу до самого ее дома, чувствуя ее тепло сквозь ткань, как ношу чести, важнее любой победы в бою.

Машино терпение было безграничным, как небо над Новостроенко. У него на кухне, под убаюкивающий треск дров в печи и шипение самовара, она объясняла дроби, уравнения, превращая непокорные цифры в понятные истории: «Представляй, что это не задача про трубы, а про то, как корова поедает сено из разных стогов…». Писала для него шпаргалки — крошечные шедевры ясности и аккуратности, которые он бережно хранил, но стыдился использовать. В благодарность его руки творили чудеса для нее: чинил куклам суставы, мастерил полочки для ее сокровищ-книг, однажды смастерил из жести и проволоки подсвечник в виде цветущей яблони — неуклюжий, но такой пронзительно искренний, что он стал ее самым дорогим талисманом, стоявшим на столе рядом с книгами. Он открывал ей мир природы: как развести костер, который не задует даже степной ветер; как читать следы на снегу — тайные письма леса от зайца-беляка или осторожной лисы; как ставить силки на мышей в амбаре (хотя сама она не решалась проверять их, сердце сжималось от жалости к зверькам, и она просила Ваню отпустить пойманных). Они делились самым сокровенным в тишине у реки на закате: ее мечты о школе, где она будет сеять знания, как ее бабушка сеяла рожь; его восхищение отцом-мастером, который мог починить что угодно, и тайное увлечение звездами — далекими, холодными огнями, такими похожими, как он однажды сказал, глядя на нее пристально, на ее глаза в сумерках. Их молчание у костра было вроде слов — оно было соткано из полного понимания, доверия глубиной до дна души. Ваня мечтал, как отец, стать механиком в колхозе «Советский», оживлять железных коней, пашущих родную землю. Он мог часами рассказывать Маше о двигателях, о том, как трактор «оживает» под его руками, как будто это живое существо, а не груда металла. И Маша слушала, кивая, хотя названия деталей путались у нее в голове, но ее восхищал его пыл и уверенность, с которой он говорил о своем будущем, о их будущем, здесь, на этой земле. Их тропа, их разговоры, их смех и тишина — все это сплеталось в прочную нить, связывающую их все крепче, как корни молодых деревьев, переплетающиеся в плодородной почве детства.