Давид Саносян – История одной семьи (страница 4)

Он всегда нес ее портфель, который с каждым годом становился тяжелее не только от учебников, но и от грядущего учительства, от ее мечты. Этот груз знаний на его плече был символом их общего пути. Она, сидя на знакомой кухне в его доме, под убаюкивающий треск бревен в печи и запах щей, аккуратно пришивала оторвавшуюся пуговицу к его рабочей рубахе. Каждый стежок был осмысленным, почти священнодействием, моментом тихой близости. Его мать, Зинаида Сергеевна, поглядывала на них с теплой усмешкой, прикрывая рот уголком платка.

Их вечерние прогулки затягивались до самых сумерек. Они говорили обо всем на свете — о книгах, которые Маша читала взахлёб (Ваня слушал, завороженный мирами, которые она открывала); о будущем колхоза «Советский», где Ваня видел себя главным механиком; о звездах — далеких огнях, на которые он смотрел с тихим благоговением, рассказывая ей о созвездиях, вычитанных в потрепанном астрономическом справочнике. Но главное оставалось невысказанным. Оно витало в воздухе, сгущаясь в моменты, когда их руки случайно соприкасались в темноте. Тогда по телу разливалась волна жара, сладкого и тревожного одновременно, заставляя учащенно биться сердца и умолкать на полуслове.

И всегда осенью — дар. Не афишируемый, но ожидаемый. Первое, самое румяное, самое сладкое яблоко с его дерева. Он приносил его молча, вкладывал в ее руки, еще теплое от солнца или от его ладони. Это был не просто фрукт. Это был символ. Символ их связи с землей, с детством, с этим местом. И обещание. Обещание будущего, которое они строили вместе.

Но в эту идиллию медленно, но верно вползала тень. Конец семидесятых. Сперва — шепотом. Потом — громче. Афганистан. Слово, которое раньше знали только по урокам географии, теперь звучало на сельских собраниях, в магазине, на лавочках у ворот. Страх висел в воздухе. В силу возраста призыв в армию ждали все мальчишки. Как и Ваня, они были психологически готовы к этому этапу взросления, а девчонки вроде Маши понимали его неизбежность. Но теперь призыв больше не был абстрактной «срочной службой где-то далеко», о которой говорили с привычным трепетом. Он стал реальной, ежедневной угрозой, нависшей над каждым парнем призывного возраста, наполненной не романтикой, а холодом далекой войны. Говорили о боях, о потерях, о ребятах из соседних сел, которые «уехали» и от которых не было вестей. Каждая почтовая машина, появлявшаяся на улице, заставляла сердца сжиматься. В домах матери молились, отцы хмурились, а девчонки… девчонки старались не думать о страшном, цепляясь за надежду. Однажды, во время сбора последних яблок в их саду (Маша держала лестницу, Ваня срывал плоды с верхних веток), к ним подбежала Галя, дочка соседки Агафьи Анатольевны. Живая, болтливая, с вечно растрепанными соломенными волосами и веснушками, она была их ровесницей, вечной спутницей в деревенских играх, а теперь — невольной свидетельницей их взросления. «Маша! Ваня! — закричала она, запыхавшись. — Вы слышали? Вчера повестку Петьке вручили! Из военкомата сразу забирать приехали! Говорят… говорят, прямо туда, в эту… горячую точку!» Глаза Гали были круглыми от страха. Весть, как холодная вода, окатила их. Ваня спустился с лестницы, лицо его стало каменным. Он молча кивнул. Маша опустила глаза, сжимая в руке яблоко так, что пальцы побелели. Галя, почувствовав тяжесть момента, пробормотала: «Ну, я побежала… мама зовет», — и исчезла так же стремительно, как появилась, оставив после себя тяжелое молчание и усиливающуюся тревогу.

Они окончили школу в 1977 году. Маша — с золотой медалью, окрыленная мечтой о пединституте в райцентре. Ее глаза светились решимостью сеять знания. Ваня — с «корочкой» тракториста-машиниста, крепкий, как молодой дуб, с пламенной надеждой трудиться на родной земле. Будущее виделось им ясным холстом: он — хозяин земли и машин в колхозе, она — учительница в сельской школе. Их жизнь в доме, который построил его дед и где вырос его отец.

Тень Афганистана казалась пока далекой тучкой на краю этого светлого горизонта. Ваня устроился в колхоз механиком, как и мечтал. Его руки, сильные и умелые, заставляли работать даже самые капризные и усталые машины. Он гордился своей работой, своей нужностью родной деревне, своим вкладом в урожай. Каждое заведенное с его помощью утром «железное сердце» трактора было его маленьким вкладом в будущее их колхоза. Иногда он брал с собой Васю, сына соседа, подросшего крепыша лет десяти, который горел желанием помогать. Ваня показывал ему азы, а летом они вместе ходили на речку с удочками — тихие часы на берегу, когда улов означал свежую уху на ужин, были их маленькой мужской традицией.

Осень 1979-го. Воздух в Новостроенко был густым от тревоги, как перед грозой, которая вот-вот грянет. Страшные слухи о далекой войне становились все конкретнее, все страшнее. Имена знакомых парней из призывных списков звучали все чаще. И вот она пришла. Повестка. Белый, бездушный листок бумаги с печатью военкомата. Ване. Призыв на срочную службу. Удар был ожидаемым, но от этого не менее сокрушительным. Не крах, а исполнение самого страшного прогноза. В доме Соколовых воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только тихими всхлипываниями Зинаиды Сергеевны.

Проводы были тихими, пропитанными печалью, как пепел после большого костра. Собрались родные, соседи. Галя стояла чуть поодаль, с искренней грустью на лице. Они стояли во дворе его родового дома, под яблоней, посаженной еще дедом. Дерево уже было почти обнаженным, черные ветви-скелеты упрямо упирались в серое, низкое осеннее небо. Последние листья медленно кружились в воздухе, как пепел.

— Жди, Маша, — сказал он, глядя ей в глаза так глубоко, будто хотел выжечь в них свой образ навечно. Его руки сжимали ее ладони — теплые, сильные, но трепет пробегал по ним, как по листьям перед грозой. — Вернусь. Всё сделаем. Яблоню посадим. — Он обвел взглядом крепкие, потемневшие от времени бревна родного гнезда, где за их спинами еще минуту назад шумели голоса соседей, а теперь стояла лишь звенящая тишина, нарушаемая шелестом листопада.

Ком слез перекрыл ей горло. Она не могла говорить. Могла только кивать, сжимая его руки до боли, впитывая каждую черточку любимого лица в этот последний миг: знакомую ямочку на щеке, упрямый завиток надо лбом, каждую веснушку, выученную с детства; каждый отблеск души в его глазах — любовь, страх, решимость. Она видела в них отражение своей собственной боли, безумной надежды и пустоты, наступившей вокруг.

Потом она встала на цыпочки. Мир сузился до трепета ее ресниц, шероховатости его щеки под губами и запаха его кожи. Робко, как птица, коснувшаяся незнакомой ветки, она прикоснулась губами к его щеке. Первый поцелуй. Соленый от слез, горький от разлуки, бесконечно сладкий от любви. Ветер сорвал с яблони последний лист, и он медленно закружился в воздухе, как немой свидетель их внезапного одиночества посреди опустевшего двора.

— Возвращайся, Ваня. — Голос ее сорвался на шепот, едва слышный в наступившей тишине. Она прижала ладонь к его груди, туда, где билось сердце, уносящее его в чужбину. — Буду ждать. Всегда. — Ее пальцы вцепились в грубую ткань его телогрейки. — Как земля ждет дождя. Как дерево ждет весны.

Он крепко прижал ее к себе на прощальный миг, потом разжал объятия. Повернулся. Шагнул к поджидавшей его грузовой колхозной машине, увозившей его на сборный пункт. Она стояла и смотрела вслед машине, сжимая в руке последнее тёплое яблоко.

Глава 5: Письма из ада

Зима 1979-го в Новостроенко легла тяжелым, снежным покровом. В избе Соколовых пахло печеным хлебом и тревогой. Мария перечитывала единственное письмо Вани с дороги, сидя у печи, пока за окном кружила поземка. Бумага была грубой, буквы выведены с усилием, как будто перо скребло по душе.

«Маша. Добрался. Учебка под Уссурийском. Места… суровые. Тайга стеной, сопки в тумане, небо низкое, серое, часто моросит. Холодно и сыро, как у нас поздней осенью, но постоянно. Дышится тяжело — воздух влажный, липкий. Ребята в роте все зябнут. Вечерами, когда плац затихает и только ветер воет в проводах, смотрю на небо. Тучи редко расходятся, но если повезет — звезды вижу. Те же, что над нашей деревней, только кажутся дальше, затерянными в этой сырости. Они как первый просвет после долгого ненастья, светят теплом издалека. Держись. Скоро вернусь. Скучаю. Пиши обо всем. Каждая строчка — как лучик сквозь эту уссурийскую сырость. Крепко обнимаю. Твой Ваня».

Она перечитывала письмо, сидя у печи. «Жив. Здоров. Тоскует, но пишет», — прошептала она, прижимая листок к щеке. Слезы теплыми каплями падали на слова о «сырости». Отец, Захар Петрович, молча подбросил поленьев в огонь. Мать, Анна Степановна, положила перед дочерью кружку горячего чаю с малиной. Их молчаливая поддержка была мягким шерстяным платком в ее тоске.

Ее ответ летел навстречу сырому ветру Приморья:

«Мой Ваня!

Письмо твое — как кусочек солнца, пробившийся сквозь наши декабрьские тучи! Ожила! Зима у нас тоже подступила, но снегом пока не намело как следуется. Мама варит щи из кислой капусты — запах стоит такой родной, домашний! Я уже прикидываю, где в нашем будущем доме поставим большую русскую печь, чтобы всегда было сухо и тепло, как сейчас у нас на кухне… Жду. Сильнее жизни. Сильнее этого уссурийского холода. Каждый день смотрю на дорогу, что в лес ведёт».