Давид Саносян – Дети антоновки (страница 2)

— А мы с тобой, Олюшка, кукле новый наряд сошьём. Ты мне иголку подавать будешь. А в мастерскую пойдёшь, когда подрастёшь. Там так пыльно — кукла твоя расчихается.

Аргумент убедил. Оля уселась на табуретку и стала перебирать лоскутки в корзинке. Пальцы у неё были ещё пухлые, но двигались с той неуверенной аккуратностью, что выдаёт будущую мастерицу.

Последним проснулся Антон. Сладковатый дух пшённой каши с тыквой, томлёной в чугунке, вплыл на лежанку — густой, с нотками топлёного молока — и выдернул его из сна. Он сел, сонно моргая, и потянул носом:

— Ка-аша.

Он попытался слезть сам. Андрей кинулся к лесенке, а Мария, вытерев руки о фартук, подхватила Антона. Тёплый со сна, пахнущий молоком и детством, он уткнулся носом в её шею, замер, впитывая тепло.

— Ну что же ты, богатырь, опять сам? — проворчала она ласково. — Подождал бы мать.

— Я сам умею, — пробормотал Антон, уже глядя на чугунок, от которого поднимался ароматный пар.

Завтракали вчетвером, в ожидании отца. Иван вошёл умытый, пахнущий колодезной водой, табаком и едва уловимым запахом металла и смазки — запахом большого мужского дела, которое всегда кипело в его руках. У него были большие, сильные руки с тёмными ободками под ногтями — руки, которые могли и трактор починить, и свистульку вырезать, и подбросить к потолку визжащего от восторга сына. Он наклонился, поцеловал мать в висок, потрепал Олю по голове, а Антону легонько щёлкнул по носу:

— Ешь, герой. Каша силу даёт. А ты, Андрей, не зевай. Дед Захар сказал, без главного помощника стройку не начнёт.

Андрей заработал ложкой быстрее. Ему не терпелось выйти во двор, где ждали запах стружки, ворчание деда и отцовские руки, творящие чудеса.

Глава 3. Субботний пикник на Дельфине

Суббота пахла рекой, ваксой и предвкушением. Андрей ещё с вечера знал: будет что-то хорошее, потому что видел, как отец насвистывал и начищал до блеска кирзовые сапоги. Запах гуталина смешивался с вечерней прохладой, а шуршание щётки по коже обещало приключение. За завтраком Иван, хитро прищурившись, объявил:

— Сегодня идём на Дельфин. Всей семьёй. Я там такие окуневые котлы знаю — пальчики оближете.

Сборы были радостными и суетными. Мария, напевая, собрала узелок: четверть каравая, пяток варёных яиц, соль в тряпице, две луковицы и горсть первой, чуть зеленоватой, но уже душистой садовой земляники. В бидончик налила холодного чая с мёдом. Иван взял удочки с поплавками из гусиного пера и ведро. Андрей нёс садок, чувствуя его приятную, пока лёгкую тяжесть и представляя, как он будет полон серебристой рыбы.

Дорога шла через колхозное поле ржи. Колосья были выше головы трёхлетнего Антона, и он то и дело пропадал в них, пугая мать. Его звонкий голос, выводивший бессвязную песню, указывал, где он. Золотые стебли пахли сухим зерном и солнцем; когда их задевали плечом, сыпались лёгкие чешуйки, щекотавшие кожу. Оля шла рядом с матерью, держась за юбку и собирая ромашки. Андрей шагал впереди, с гордостью неся садок и стараясь идти так же широко и твёрдо, как отец. Иван, заметив его старания, усмехнулся и молча положил тяжёлую руку ему на плечо. У Андрея сразу стало тепло на душе.

Берег встретил прохладой и сложным запахом: влажная глина, прелые водоросли, горьковатый дымок далёкого костра и что-то древнее, спокойное. Это была неширокая речка с илистым дном и густой осокой. Вода лениво омывала глинистый откос, оставляя влажный блестящий след. У берега чернели корявые корни ивы, поросшие бархатистым мхом. Из воды торчали гладкие, обкатанные валуны — серые, почти чёрные, скользкие от тины.

Андрей первым скинул сандалии и ступил на глинистый спуск. Глина приятно холодила ноги. Он зашёл в воду по щиколотки, и смех сам вырвался, когда холод обжёг кожу. Оля чинно села на одеяло и стала раскладывать ромашки по размеру. Антон же, разутый, тут же принялся шлёпать по мелководью, визжа от восторга и пугая стрекоз.

— Ну, рыбаки, заходим! — крикнул Иван, разматывая удочки. — Вода как парное молоко!

Он подозвал Андрея и показал, как насаживать червя. Жирный, извивающийся червяк был скользким и прохладным. Андрей морщился, но терпел. Отец взял его маленькую ладошку в свою, шершавую от мозолей, и вместе они насадили червя на крючок.

— Главное, не спешить, — говорил Иван, встав за спиной сына и помогая держать удилище. — Чувствуешь, поплавок дрожит? Рыба пробует. Не дёргай раньше времени.

Андрей замер, боясь дышать. Ему казалось, он слышит, как рыба трогает крючок губами. Поплавок резко ушёл под воду. Андрей потянул, чувствуя, как отцовские руки помогают сделать подсечку. Удочка согнулась, леска натянулась, и на поверхность, разбрызгивая воду и сверкая чешуёй, взлетел полосатый окунь.

— Я поймал! Папка, я сам! — закричал Андрей, и его крик эхом разнёсся над рекой.

— Молодец, сынок! Первый улов — на всю жизнь. Теперь ты настоящий рыбак.

Позже, пока Мария варила уху на костерке, пряный аромат лаврового листа и перца поплыл над берегом. Антон, бродивший по мелководью, вдруг замер и закричал:

— Пап, смотри! Лягуська!

На плоском камне сидела лягушка и раздувала горло. Антон попытался схватить её, нога поехала по скользкому камню, и он с громким всплеском сел в воду. Мгновение хлопал глазами — мокрый, с прилипшей чёлкой, — а потом залился смехом. Иван в два шага оказался рядом и, хохоча, подхватил сына:

— Это он у нас рыбку решил руками поймать! Самую большую! Да, Антошка?

— Ага! — подтвердил Антон, стуча пятками по отцовской груди. — Она во-от такая была!

— Это не рыбка, а лягушка, — наставительно поправила Оля с берега. — Они склизкие, их луками не ловят.

— А я всё равно поймаю! — заявил Антон, и все засмеялись.

Домой возвращались уставшие, но счастливые. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Иван нёс на плечах спящего Антона, сжимавшего в пухлой ладошке гладкий речной камушек. Андрей тащил ведро с уловом, чувствуя его приятную тяжесть. Оля прижимала к груди ромашки и горсть красивых мокрых камушков. Мария, умиротворённая, шла рядом с мужем, и он то и дело посматривал на неё тёплым, долгим взглядом. У калитки их уже ждали бабушка Анна и дед Захар, всплёскивая руками при виде мокрого Антона.

— Ну, рыбаки-разбойники! Заходите, самовар пыхтит!

И Андрей, чувствуя приятную тяжесть в руках и запах речной тины от одежды, подумал, что лучше субботы не бывает ничего на свете.

Глава 4. Никита

В тот год, когда Андрею исполнилось семь и он пошёл в первый класс, жизнь его обогатилась ещё одним важным открытием. Никита, мальчишка со смышлёными карими глазами и недетской сдержанностью, учился во втором. Их дома стояли недалеко друг от друга, но прежде они почти не пересекались — разный возраст в деревне значил много. Однако школа всё перетасовала заново, и возвращаться домой им оказалось по пути: через колхозное поле, потом по тропинке вдоль оврага, заросшего лещиной, и дальше, мимо старой водокачки.

Андрей, с его непоседливым характером, вечно придумывал новые игры: то строить шалаш в кустах у Дельфина, то гонять мяч по пыльной дороге, то играть в «казаков-разбойников» с другими мальчишками. Никита обычно не возражал, но и не вносил предложений — он принимал правила игры и следовал им с той же серьёзностью, с какой делал всё остальное. Только когда Андрей предлагал что-то слишком опасное — например, перейти реку по тонкому бревну, — Никита качал головой и говорил: «Не, давай лучше другое». И Андрей, сам себе удивляясь, соглашался.

Мать Никиты, тётя Вера, работала на ферме — высокая, худая женщина с усталыми глазами и тихим голосом. В их доме было чисто, но бедно, без тех милых мелочей, что создают уют. Андрей принимал это как данность — часть жизни друга, о которой не говорят вслух.

Шли дни, и Андрей, сам того не замечая, начал к Никите приглядываться. Его забавляло, как Никита ходит — чуть вразвалку, словно матрос на палубе, хотя никакого моря сроду не видел. Или как он, задумавшись, поправлял шапку одним и тем же движением — сдвигал её на затылок, а потом надвигал обратно на лоб. Сперва Андрей просто замечал это про себя и улыбался. Но однажды, на перемене, когда Никита в очередной раз поправил шапку, Андрей не удержался и повторил его жест — точь-в-точь. Ребята вокруг засмеялись. Никита покосился на него, но ничего не сказал.

Андрею понравилось. Не то чтобы он хотел обидеть — просто было весело. На следующий день, когда они возвращались из школы, Андрей пошёл чуть позади Никиты и вдруг, пригнувшись и расставив локти, зашагал его походкой — враскачку, с лёгкой косолапостью. Оглянувшись, Никита сперва не понял, в чём дело, а потом нахмурился и ускорил шаг. Андрей, давясь от смеха, засеменил следом.

Через пару дней он снова передразнил Никиту — на этот раз на уроке, когда учительница спросила того о чём-то, и Никита, прежде чем ответить, по своему обыкновению замолчал, обдумывая каждое слово, и машинально потянулся к шапке, хотя в классе сидел без неё. Андрей, сидевший через парту, в точности скопировал этот жест — рука к голове, пауза, потом рука вниз. Класс снова фыркнул. Учительница, не поняв причины смеха, строго постучала указкой по столу. Никита же посмотрел на Андрея долгим, непонятным взглядом и потом весь урок молчал.