Я с детских лет, как сказку, полюбил
Иртыш, Тобол, кержацкие снега[195],
Киргизские глаза твои, Сибирь.
Когда во глубине сибирских руд
Кирки бросали, точно якоря,
И верили, и знали – не умрут
И наконец взойдет она, заря.
Когда в охотничий трубила рог пурга
И старатели пили, ругая пургу,
В татарские скулы упиралась рука
И глаза грозили тебе, Петербург.
И вот я заболел тобой,
Тобой, Сибирь! Не мамонтовый клык,
Не золото связало нас судьбой,
А вольности осмысленный язык.
Сибирь! Ты этой вольности простор,
Простор не в бубенцах, а в кандалах.
Лежит Алтай, как каменный топор.
Прими его, помыслив о делах!
И<лье> Л<ьвовичу> С<ельвинскому>
Как узнаёт орел орлят,
Вы узнавали нас по писку[196].
Пускай вам снова не велят
Отдаться пламенному риску![197]
У будней жесткая кора.
Льстецы довольствуются малым.
Война окончена. Пора
На отдых старым генералам.
Но вам не удается так.
Вы видите в клубке метаний
Картины будущих атак
И планы будущих кампаний.
И, в кабинете пол дробя,
Руками скручивая главы,
Вы вновь осмотрите себя
И убедитесь в том, что правы.
Вы правы, может быть, не в том,
Что в нас бессмертны заблужденья.
Но в том порука – каждый том
И ваше столпное сиденье,
Что к вам поэзия строга,
За исключением балласта.
Любая точная строка
Одной лишь истине подвластна.
«Пора бы жить нам научиться…»
Пора бы жить нам научиться,
Не вечно горе горевать.
Еще, наверное, случится
Моим друзьям повоевать.
Опять зеленые погоны.
Опять военные посты
И деревянные вагоны.
И деревянные кресты.
Но нет! уже не повторится
Еще одно Бородино,
О чем в стихах не говорится
И нам эпохой прощено.
«Ты не торопи меня, не трогай…»
Ты не торопи меня, не трогай[198].
Пусть перегорит, переболит.
Я пойду своей простой дорогой
Только так, как сердце повелит.
Только так. До той предельной грани,
Где безверьем не томит молва,
Где перегорают расстоянья 
