Давид Самойлов – Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х (страница 45)

И нашей водкой не обпиться! Еще не начисто вписали Хохлов в Россию летописцы! Пускай уздечкой, как монистом, Позвякает бульбаш[132] по полю! Нехай як хочут коммунисты В своей Руси будуют[133] волю… Придуманы колхозы ими Для ротозея и растяпы. Нам все равно на Украине – НКВД или гестапо». И я сказал: «Пошли, гадюка, Получишь то, что заслужила. Не ты ль вчера ножом, без звука Дружка навеки уложила. Таких, как ты, полно по свету, Таких, как он, на свете мало. Так помирать тебе в кювете, Не ожидая трибунала». Мы шли. А поле было дико. В дубраве птица голосила. Я вел расстреливать бандитку, Она пощады не просила.

1945 – начало 1950-х

Из дневниковых записей

1945

03.05

Берлин капитулировал. Ходят разные слухи. Будто бы Гитлер застрелился, Геббельс отравился и отравил семью. ‹…›

Но и это не радует. ‹…›

Где мои друзья и соратники? Где мои надежды? Мои стихи? Романы, трагедии? Прекрасные мысли?

Ничего этого нет. В двадцать пять лет я начну жить сначала. И видимо, трудно жить.

25.12

Если бы я умер двадцати лет, сказали бы, что из меня мог бы получиться гениальный поэт. Стоит ли жить до шестидесяти, чтобы доказать обратное.

1946

05.01

Вечер молодых поэтов. Тарасенков[134] причесал их и положил в ящик с названием «четвертое поколение». Так они себя и вели, даже руками не размахивали, не говоря уже о мыслях. Поэзия стала скучным эстрадным номером. Брали голосом. Больше всего понравились пародии.

Львовский[135] спросил: «Как у тебя настроение?» Я сказал – «хорошее». – «А у меня плохое. Каждый из них издал уже по книге». – «Что же, значит, для этого не надо быть гением».

Литература «четвертого поколения» не стала поэзией. Гудзенко[136], Урин[137], Межиров[138] – все они талантливы. Но это лишний раз доказывает, что поэзия это – идейное движение. Был период Пушкина, Лермонтова. А следующего периода уже не было. Тогда стали Белинский, Грановский[139], Станкевич[140].

Если у нас не будет поэзии, время будет названо по нашим мыслям.

Шакалы набросились на войну, как на труп лошади. Когда они всё съедят, жить им будет нечем.

Мандель[141] говорит: «Я хочу такой поэзии, где бы я был средним поэтом».

24.01

Какими тесными сплетениями сосудов и нервов привязаны мы, поэты, к своим биографиям. Как должны мы уметь жить, чтобы уметь писать!

15.02

Моя мысль очень проста. Единственный пафос поэзии наших дней – это самосознание целого поколения людей, ставших в войну движущим фактором государственной жизни.

Дураки брюзжат на цензуру. Не знаю. У нас нет поводов спорить с цензурой. Новая поэзия – это органическое принятие. Вне этого принятия – декаданс, гибель поэзии.

‹…›

С[ельвинский] очень бодр. Это человек большого масштаба. Может быть, поэтому он не слишком с нами считается. Старик решил свести счеты с Симоновым, взяв нас за ноги и размахивая нами. Может быть, он и расшибет голову С.[142], но и нам не поздоровится.

Глупо. Единственный метод литературной борьбы в наше время – писание. Этого ждут. Декларации никому не нужны.

26.02

Мой первый вечер перед многими людьми на филологическом факультете. Первый успех.

11.03

Читка в «Октябре»[143]. Единодушное мнение, что поэма не удалась. И всё же все оценивали мою «первую обойму» гораздо значительнее, чем я сам. Это первое, что мне необходимо было сказать. Неудача поэмы меня не огорчает.

Сельвинский говорил о поэзии очень высоких мерок. Как бы ни было слабо все, что я сделал, все они чувствуют силу прямолинейных принципов. Среди всех шатаний и хитроумных домыслов, среди этой звонкой игры словами, среди всех разговоров о трудностях времени, – я твердо провозгласил истину, что правда государства есть правда поэзии и что до нас никогда этого не было.

20.03

Мандель, талантливый мальчишка, одержимый стихами. В нем есть старинное сумасшествие хасидского святого, талмудические выверты рассудка и прекрасная непосредственность чувств. Идиоты, которые ему завидуют, убедили его в том, что поэт должен быть эксцентричен.

04.04

Вечер поэтов в Колонном зале. Старинное благородство позы у Ахматовой. Пастернак, читающий стихи гнусавым голосом, который можно только нарочно придумать. Но это его голос. Сельвинский – человек больших заблуждений, размах которого виден в его заблуждениях. Он создает поэзию только на пути к крайностям.

‹…›

Мандель пришел, размахивая японской тетрадкой. Молодые корифеи выставляют его в смешном виде. Я утешил его, и он с детской радостью показал мне переписанные крупным почерком шестиклассника стихи.

«У меня и оглавление есть, – сказал он с гордостью. – Теперь, если Сашка скажет, что у меня нет стихов, я посмотрю оглавление… Вот».

«Буйство грозы в коридоре», – называет он Межирова.

27.04

Первомайский вечер молодой поэзии в университете. Всем хотелось танцевать, и мы провалились. Поэзию перешибает простой джаз. Может, и поэзия-то – одна дрянь.

20.08