Давид Самойлов – Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х (страница 24)

17.08, Горький

Опять солдатские слова, Что живы будем – не помрем. Опять записаны права Скрипучим писарским пером. Опять походка рядовых И черная людская лава, И в этих муках родовых В грязи родившаяся слава.

18.08

Марьина роща под Горьким. Карантин. Окрики отъевшихся тыловых старшин. Нетрудная, но унизительная работа. Тоска!

Моя любовь, моя надежда! Прости во что бы то ни стало, Что я любил тебя небрежно, Что дорожил тобою мало.

03.09

Поэзия. Стихи! Мы пишем друг для друга. Кого знают? Маяковского понаслышке. Есенина уже забывают. Симонова. А из стариков. Пушкин, Лермонтов, тоже не по стихам, а по имени. Вот и все. Лучшее, чего может ожидать поэт, это если его поют, не зная имени автора, как несколько песен Некрасова, Никитина, Кольцова[103] и десятка других.

Нужно переходить на прозу.

04.09

Биография – половина поэта. Гомер – это спор семи городов. Тиртей[104] – это легенда о боевой песне. Рембо без биографии был бы половиной поэта (эх бы Паустовскому такую!).

21.10

Можно привыкнуть к усталости, как привыкает к ней рабочая лошадь. Возникает своего рода второе сознание, как второе дыхание при беге. Ноги и руки производят движения механически, как бы без участия разума. А голова работает сама собой, тоже медленно. Мысли текут, как вода.

За изгородями соседей Холмы наметаны стогами. Течет за медленной беседой Вино в граненые стаканы.

03.11

Ого! Приехал генерал! Скорее: пуговицы, петли, Гляди, сержант, небритых нет ли. Ну как? Ну что? Да поорал Насчет постелей и матраца. Да, он найдет, к чему придраться.

12.12

Моей простреленной руке Знакомо чувство непогоды. Далёко на большой реке Гудят в тумане пароходы.

27.12

Нестеровский[105], жестоко скучающий в неуютной и скудной редакции бригадной газеты. Высокий, с лицом Черкасова, с большими, нескладными руками. Хорошо знает современных французов и очень плохо современных русских.

Мы с ним сошлись, и я, проголодавшись по нежности, сразу ее почувствовал.

«О поэзии у меня особое мнение. Сейчас ее нет, – говорит он. – Симонов – мещанский писатель». Обо мне он отзывался, как и все другие: «Здорово, но слишком умно. Это – головная поэзия. И это не для всех». И попросил: «Прочтите что-нибудь другое, лирику».

31.12

Что же делать? Я на пороге двадцати четырех лет. И ничего еще не сделано. Время уходит и вместе с ним надежды быть полезным. Двадцать четыре года! Для поэта это зрелость, для прозаика – молодость, для ученого – пеленки. Но плоды дает нормальное детство. А я…

1944

09.01

Неделями мне не удается подумать о стихах, даже записать несколько строчек в записную книжку. Я растрачиваю себя на сидение взаперти над раздражающими бумагами. ‹…›

Волгу я вижу только из окна. Она – белая, ровная плоскость.

Стихотворения

Пьяный корабль (Из Артюра Рембо)[106]

Когда я вверился бесстрастным волнам рек, Я не был, как всегда, влеком бичевщиками. Индейцы-крикуны направили мой бег, Бичевщиков прибив над косяками. Теперь уже ничто не трогало меня – Фламандское зерно и английская пряжа, Когда с командою окончилась возня, Я плыл по воле Рек, лишившись экипажа. В свирепой толчее, дрожа от торжества, Как мозг младенца глух, я мчал другую зиму, И расшвартованные полуострова, Напора не сдержав, проскакивали мимо. Меня благословил упругий ураган. Как пробка я плясал, не зная дня и ночи,