Уставил медленную руку.
И все, столпившись у пригорка,
В густую даль смотрели зорко.
Закат, алея червеницей
На тусклом серебре седин,
Следил, как войско шевелится
И выползает из трясин.
И в полусумраке, безмолвны,
С лесных дорог, с заросших троп
Ползли бессчетные, как волны,
Неотвратимо, как потоп.
Маяковский
Его безобразная дума сосет,
Что голос был отдан на крик
прокламаций,
Все прочно –
и нечему больше ломаться,
Короче,
что сломано все!
Он мог бы солгать.
Но конец.
Но каюк.
Стихи – только правда, без всякой
поправки.
Он чувствовал несправедливость
отставки,
Что временщики
генералам дают.
Он сердце свое приноравливал к датам,
Не зная сомнений,
не чуя вины.
Он делал себя Неизвестным Солдатом,
Но с правом на памятник после войны.
Он мир этот нянчил.
Он создан был пасть,
Как мост в половодье. Ему было мало
Назначенной меры. И строчки ломала
Стихами замерзшая страсть.
А выстрела ждали. Казалось – судьба.
Но время сметало решетки запретов,
И Сталин уж не улыбался с портретов,
А верил в суровость,
как верят в себя.
Мы трудно учились такому пристрастью,
Что душу сожми,
и увидишь – права!
Поэзия – тот недостаток пространства,
Где только на честность даются права.
«Опять Гефест свой круглый щит кует…»
Опять Гефест свой круглый щит кует[78].
Морочат нас текучие измены.
Но мирные мужи уже не ждут Елены,
И время Андромахи настает.
Не женское искомое тепло,
Не ласточками сложенные руки!
Когда на наковальни тяжело
Кладут мечи и близятся разлуки –
Елена – вздор! Ахейцы спят в гробах.
И лишь одно останется от праха,
Как с Гектором прощалась Андромаха
И горечь просыхала на губах.
Базар
Старик в тулупе деревянном
Скупает дымчатых овец.
И парни новые кафтаны 
