Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 61)
– И это всё? – В голосе Оскара слышалось разочарование.
– Да, потом мы переменили тему. Краузе ничего не рассказывал о войне, но он заставил меня задуматься… Каким образом логический парадокс может обернуться вопросом жизни и смерти?
– В самом деле любопытно, – невольно улыбнулся Фарли.
Глава 36
Позже, вспоминая прошлое, Оскар пытался найти точку поворота, момент начала большого прорыва. И не мог. Путь к успеху был долгим и неровным. Каждая победа приносила с собой новые проблемы. Если им и было чему радоваться, то времени для этого не оставалось. Документы с немецкого траулера Фарли передал Тьюрингу, после чего потянулись долгие дни ожидания. Оскар раздражался, злился на Алана, не понимая, чем он там так долго занимается. Но не все оказалось так просто. И сам прорыв был скорее чудом.
Когда 12 марта 1941 года материалы оказались в руках Тьюринга, тот сразу понял, что ему нужно больше. Немецкий капитан уничтожил бо́льшую часть кодовых книг. Адмирал Джон Тови[67] обвинял руководителя операции «Клеймор» в том, что тот ограничился одним траулером. Но это не облегчило работу сотрудникам восьмого барака. Фарли оставалось молиться да уверять начальство, что Тьюринг и его коллеги сделают все возможное.
– Он производит впечатление неряшливого и безответственного человека.
– Только не в том, что касается работы. Если кому и под силу распутать этот узел, то только Алану, поверьте.
– Но мы слышали…
– Он справится, это я вам обещаю.
Фарли уверял начальство, он не мог лишить их последней надежды. Рапортовать о неудачах значило подвергнуть восьмой барак неуместным перестановкам, что не пошло бы на пользу работе. Лондон требовал немедленного прорыва, и их можно было понять. Немецкий подводный флот рос не по дням, а по часам; теперь в их распоряжении находились и гавани северного побережья Франции. Надолго запомнился Фарли короткий разговор с капитан-командором Гливером в Блетчли.
– Как там, на большой земле? – спросил Оскар.
– Это похоже на плавание среди акул, – ответил Гливер.
Бомбардировки крупных городов и систематические нападения на английские суда были лишь прелюдией к вторжению, это понимали все. Но шифровальные коды нельзя было взломать раз и навсегда. Настройки системы «Энигма» менялись каждую ночь, поэтому наутро приходилось начинать все заново. Прошла вечность, прежде чем они смогли расшифровать первые сообщения, каждый раз с опозданием. Военные нервничали: «Люди умирают, пока вы здесь возитесь со своей математикой».
И все-таки мало-помалу дело продвигалось. Вероятностный метод Тьюринга совершенствовался в работе. Алан понял, уже когда сконструировал свою первую «бомбу», что между зашифрованным сообщением и ключом к шифру существует геометрическая корреляция. Потом ему и его коллегам удалось реконструировать для «Энигмы» так называемые таблицы Биграма. Все больше перехваченных телеграмм удавалось расшифровать, с минимальным опозданием в три дня. В их числе была одна от адмирала Дёница, главного стратега нацистского подводного флота.
«Эскорты U69 и U107 должны быть на месте 2 первого марта в восемь утра», – телеграфировал адмирал.
Однако и это сообщение было прочитано с опозданием. Кроме того, оставалось непонятным, что имелось в виду под «местом 2». Проблемы множились, но все только начиналось. Успехи, даже незначительные, вселяли надежду. «Энигма» постепенно открывала свои тайны.
Однажды Фарли с коллегами из управления обсуждал личные дела вновь прибывших математиков. Дело было вечером в четвертом бараке. Фарли сидел на складном деревянном стуле, в любой момент грозившем развалиться на части. Джулиус Пиппард изучал документы новых специалистов. В то время математики хлынули в Блетчли потоком. Все они давали подписку о неразглашении, малейшее нарушение которой грозило тюремным сроком. Впрочем, требования к «благонадежности» не шли ни в какое сравнение с теми, что практиковались после войны. Пиппард и его коллеги закрывали глаза на многое, если речь шла о толковом специалисте. Время заставляло доверять людям.
Оно же требовало большей настороженности. Если раньше особым вниманием коллег из управления пользовались претенденты с симпатиями к «левым», теперь не меньшую настороженность вызывали «правые». Мог ли кто-нибудь из завербованных в Блетчли сотрудничать с фашистами? Пиппарда, как человека «правых» взглядов, интересовали «неблагонадежные элементы», в первую очередь из сексуальных меньшинств. То есть наиболее подверженные шантажу и давлению извне.
– Циники беспокоят меня больше, чем идеологические радикалы, – заявил он.
Фарли заметил коллеге, что тот говорит чушь. Назревающую дискуссию – к радости Оскара – прервало появление в кабинете Фрэнка Бёрча.
Уже с порога Бёрч обрушился на Тьюринга, Твинна и «всю эту чертову математику». Он выглядел бы устрашающе, если б не дождевик и шляпа с широкими полями, придававшие ему комичный вид.
– Вот, пожалуйста…
Бёрч замахал перед носом Пиппарда клочком бумаги, который Фарли тут же выхватил у него из рук.
Это была одна из последних перехваченных телеграмм, уже дешифрованная и переведенная на английский. Текст гласил: «Обстоятельства требуют строжайшего ограничения доступа к сигналам. Отныне я запрещаю любому, не имеющему специального ордера из Адмиралтейства, выходить на частоты морской “Энигмы”. Любое нарушение запрета будет рассматриваться как покушение на национальную безопасность Германии».
– Ну вот, – торжествующе провозгласил Бёрч, – теперь мы еще и нарушители.
– Похоже на то, – Фарли кивнул.
– Немцы разозлятся на нас, как думаешь?
– Есть такой риск.
Оскар расхохотался как сумасшедший.
Незадолго после этого в Блетчли перехватили телеграмму самого фюрера, предписывающую форсировать военные действия против англичан. Телеграмма заканчивалась призывом: «Победите Англию!» – казавшимся невыполнимым уже потому, что его читали в Блетчли.
Потом было еще несколько перехваченных телеграмм, но переломный момент наступил позже, когда Тьюринг и его коллеги обнаружили несколько старых рапортов, посланных в эфир с немецких метеорологических судов не через «Энигму», а при помощи менее сложных систем. В результате англичане получили ключ к еще одному шифровальному коду. В ходе новой операции были захвачены метеорологические суда «Мюнхен» и «Лауенбург», после чего в Блетчли поступил новый кодовый материал.
В мае шифровки морской «Энигмы» читались как открытая книга.
Трудно было переоценить значение этого прорыва. Британский флот получил возможность обороняться. Конвои с поставками в Англию успешно избегали столкновения с немецкими подводными лодками. В июле потери британского флота упали ниже 100 000 тонн впервые с 1940 года. Жизнь заиграла новыми красками. Не последнюю роль сыграло и то, что немецкое командование бо́льшую часть морских сил направило в Средиземное море. Не говоря о разрыве Гитлером пакта Молотова – Риббентропа и войне против Советского Союза.
Нападение на Англию откладывалось. Фарли казалось, что в Блетчли это почувствовали все, даже не имеющие представления об успехах группы из восьмого барака.
Дышать стало легче. Газеты уже не так пестрили сообщениями об утонувших или замерзших насмерть английских моряках.
При этом проблем у группы из Блетчли не убавлялось. Разгадывать коды «Энигмы» – все равно что начинать каждый день с партии в покер. Приходилось идти на риск, блефовать. Возникали новые вопросы, в том числе о том, что делать с полученной информацией. Разумеется, материалы использовались и каждый день спасали сотни жизней. Но немцы не должны были заподозрить, что код «Энигмы» взломан. Последнее грозило очередным усложнением системы со всеми вытекающими последствиями. Каждый криптологический успех ставил под угрозу все дело. Не раз британское командование жертвовало человеческими жизнями и техникой лишь ради того, чтобы скрыть от противника, что его коммуникационная система взломана. Не раз британские суда изображали маневрирование «вслепую». Теперь же эта проблема заострилась как никогда. Ситуация требовала предельной осторожности.
Однажды, когда Фарли проходил по длинному и извилистому коридору восьмого барака, его окликнул знакомый голос:
– Привет, Оскар!
В дверях одной из комнат, освещенный тусклым светом простой лампочки, стоял Фредрик Краузе, тот самый, который двенадцать лет спустя заставил Оскара поволноваться.
Краузе был приятель Тьюринга. Более открытый, чем тот, но тоже не без странностей. Болтливость и общительность сочетались в нем с робостью и пугливостью. Кроме того, он был синестетик: каждая цифра вызывала у него определенные цветовые ассоциации. Решать математическую задачу для Краузе было все равно что смотреть в калейдоскоп.
– Привет, Фредрик, – ответил Фарли.
– Как ты?
– Помаленьку.
– Устал?
– Не особенно. Ты хотел что-то спросить?
– Конечно. Мы атаковали подводные лодки возле Бишоп-Рок?
Фарли знал ответ на этот вопрос, но что он должен был говорить? Правда не всегда идет на пользу. Особенно молодым ученым, которые трудятся день и ночь ради конкретного практического результата. Поэтому Фарли пробормотал что-то вроде: «Да, конечно» – и собирался было идти дальше, но был остановлен взглядом Краузе.
– Нет, – сказал тот. – Что случилось с нашим конвоем, Оскар?