Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 44)

Ганди вздохнул.

– Он готов был заплатить какую угодно цену, лишь бы Кристофер Морком продолжал жить. И, поскольку относился с большим недоверием к россказням о бессмертии души, нашел свой способ решения проблемы. Алан написал научное сочинение. Вы, конечно, наслышаны о проблеме свободы и предопределенности? Возможна ли свобода в мире, который управляется физическими законами? Вопрос казался решенным, когда в девятисотом году открыли законы квантовой механики. Элементарные частицы в ядре движутся будто бы по собственной прихоти, не подчиняясь никаким законам. Эйнштейн – неисправимый детерминист – никак не хотел с этим смириться. Он не принимал квантовой физики, хотел, чтобы и на уровне микромира вселенная сохраняла все тот же строгий порядок, приписываемый ей его теорией относительности. Но для Алана квантовая механика стала неисчерпаемым источником вдохновения. Душа, писал он, это атомная структура в мозге, в силу своей независимости управляющая всеми остальными молекулярными образованиями человеческого тела. После смерти она покидает тело и находит себе другое пристанище. В зрелом возрасте Алан, конечно, стыдился этого сочинения. Но интерес к молекулярным структурам мозга остался и повел его дальше…

– Куда же?

– К попытке математического осмысления биологических законов. Точнее, механического. В работе «О вычислимых числах» он разграничил вычислимые и невычислимые параметры, мозга в частности. То есть выделил параметры, которые можно вычислить, следуя относительно несложному алгоритму. Алан прекрасно осознавал ограниченность своего метода, но в первую очередь его интересовали…

– Его возможности, – подсказал Корелл.

– Именно! Исчисляемые числа мы можем запросто заложить в машину, и здесь открываются головокружительные возможности. Но идея мозга как механической структуры пришла не сразу. Во время работы в Принстоне Алан скорее склонялся к интуитивной природе мышления, то есть к индуцированию мыслей извне. Но потом переменил точку зрения, и это, как мне кажется, связано с его обращением к электронике. Он понимал, как много выиграет процесс, если будет проходить со световой скоростью.

– Неужели простейший контакт между полюсами способен запустить мыслительный процесс, со всеми его нюансами и психическими сложностями? – удивился Корелл.

– Да, задумка была такая. Когда после войны Алан продумывал устройство того, что мы сегодня называем вычислительной машиной, он почти не принимал в расчет практические последствия, которые может иметь его изобретение. С самого начала он стремился к другому.

– К чему же?

– К механической имитации мышления.

– Звучит безумно.

– Это так. Но поймите одну вещь. Чем больше Алан углублялся в изучение работы мозга, тем больше убеждался в его сходстве с механизмом. Не такое уж безумное сравнение, как кажется на первый взгляд… Миллионы и миллионы нейронов… как могла бы функционировать эта махина, не имей она в своей основе логической структуры? А логика тем и характерна, что делима на отдельные модусы и представима в виде моделей, которые можно имитировать. Не исключено, что существуют и квантовомеханические аспекты, усложняющие картину. И я почти убежден, что с годами Алан придавал этой стороне все большее значение. Но в те годы он был одержим идеей мышления как чисто механического процесса… Он не делал исключения даже для того, что мы называем художественным творчеством.

– Черт…

– Алан полагал, что мигу творческого озарения предшествует скрытый механический процесс. Возьмем, к примеру, выключатель. Мы нажимаем кнопку – свет загорается. Нам кажется, что все происходит будто по мановению волшебной палочки. На самом деле нажатие кнопки запускает процесс движения электронов по проводам. Но этот процесс от нас скрыт. Алан полагал, что мозг работает по такому же принципу. Идеи приходят будто бы ниоткуда, но за каждой из них – процесс, протекающий по определенной модели, которую можно описать. И то, что она работает быстро, не исключает ее механической природы.

– Невозможно… Он действительно так думал?

– Представьте себе. Алан говорил, что через пятьдесят или сто лет – он почему-то всегда называл эти два срока – люди изобретут мыслящую машину. Вернее, машину, которая сможет имитировать мыслительный процесс. Это многим не понравилось. Оппоненты возражали Алану, что, возможно, мозг и несет в себе структуру, напоминающую логическую, но сам по себе представляет собой нечто гораздо большее. В ответ Алан рассказывал известную байку о луковице. Представьте себе человека, который впервые держит в руках луковицу. Он начинает ее «разбирать», снимая один слой за другим. Сначала кожуру, потом то, что под ней… Он убежден, что в самой сердцевине должно обнаружиться «зерно» – нечто твердое, составляющее самую суть луковицы. Но, «разобрав» ее всю по слоям, так ничего и не находит. С мозгом примерно то же. В нем нет никакого таинственного «ядра». Весь он – его отделяемые друг от друга части и связь между ними. Алан не считал мышление чем-то специфически человеческим. То есть чем-то таким, что может породить, как он выражался, «только эта серая каша»…

– Какая каша?

– Именно так, полагал Алан, и выглядит наш мозг – серая, неаппетитная каша. Он полагал, что то, что называют интеллектом, может быть порождением и другой структуры – к примеру, бинарной логики электронной машины. Алан вообще отказывался понимать интеллект в узком значении этого слова. Он полагал, что человек на то и человек, чтобы не считать себя мерилом всего и вся.

– Как это?

– Алан привык чувствовать себя вне человеческого сообщества, как бы странно это ни звучало. Может, поэтому он и принял сторону машин.

Тут полицейский посмотрел на Робина с таким удивлением, что тот поспешил объясниться:

– Алан часто говорил о дискриминации машин. «Мы не должны подвергать машины дискриминции, когда речь заходит об интеллекте». Как-то раз я спросил его, не потому ли он так заботится о машинах, что не может создать собственную семью. Я не должен был ставить вопрос так, сейчас я сожалею об этом. Мечта о мыслящем аппарате была мечтой о ребенке. Притом что Алана никак не назовешь бездеятельным мечтателем. Он работал, и как… Но само его положение – вне общества, вне людей – задавало определенную перспективу видения. После публикации «Кибернетики» Ноберта Винера развязалась целая дискуссия о «мыслящих машинах». В каком смысле об этом можно говорить, если можно вообще? Нейрохирург Джеффри Джефферсон[52] встал на сторону человечества. «Машины не умеют краснеть, писать сонеты и симфонии и пользоваться женской косметикой, – заявил он, утверждая уникальность человеческого интеллекта. – Они не чувствуют ни раскаяния, ни радости». Алан нашел эти аргументы несправедливыми.

– В каком смысле?

– Он сказал, что тоже не умеет пользоваться женской косметикой. Что же касается сонетов и симфоний… а кто умеет их писать? Вот вы, например, умеете? Интеллект надо понимать шире, повторял Алан. А сонеты, написанные машиной, лучше оценит машина. Джефферсон не должен навязывать ей свой вкус.

– Простите?

– Если машины умеют мыслить, их предпочтения просто должны отличаться от наших. Алан не хотел ставить человечество в центр мироздания. Машина может обладать интеллектом, принципиально отличающимся от нашего с вами. Ей совсем не обязательно любить клубнику со сливками. Кроме того, речь не идет о какой-нибудь высокоодаренной машине. Достаточно, если она будет вменяема и сообразительна на уровне директора американской компании. Алан даже разработал тест.

– Тест?

– Тест для машин на интеллектуальность. Он написал об этом статью в журнал «Майнд». Могу показать вам ее, если хотите.

Робин сам не понимал, что на него вдруг нашло. С какой стати он решил показать этому полицейскому статью Алана? Почему он так уверен, что ему можно доверять?

Последняя мысль вогнала его в холодный пот. Теперь доктор Ганди с минуты на минуту ожидал неприятного сюрприза. Но Леонард Корелл уж слишком не походил на полицейского. К тому же они успели достаточно углубиться в тему.

Это было в высшей степени удивительно, но это было так.

Глава 25

Они шли мимо старинных особняков с башенками на крышах. Людей на улицах становилось все больше. Робин Ганди приветствовал знакомых, а Корелл спрашивал себя: за кого его принимают прохожие в этой обстановке? Он смотрел на женщин – неужели те смотрят на него как на профессора? Вероятно, на кого-то в этом роде. Леонард чувствовал себя актером, который уверен в себе, пока играет на сцене.

Между тем доктор Ганди продолжал говорить о тесте, который придумал для машин Алан Тьюринг.

– С удовольствием почитаю об этом, – ответил Корелл.

– Ну, вот и замечательно! – обрадовался Ганди. – Я прослежу, чтобы вам ее выдали.

– Мне интересно, чем доктор Тьюринг занимался во время войны, – осторожно сказал Корелл.

– Вот как?

– Я слышал, он взломал нацистский шифровальный код при помощи своей машины.

Корелл произнес это таким тоном, будто говорил о чем-то общеизвестном или само собой разумеющемся. Он и сам испугался, уловив в своем голосе нотки превосходства. Потому что, в сущности, Леонард не знал ничего. Работа Тьюринга в сфере криптоанализа – не более чем предположение. Это была игра ва-банк, дерзость, разведка боем… Это не могло быть правдой. Леонард Корелл ожидал, что Ганди обидится или выпалит в ответ что-нибудь оскорбительное. Усмехнется, по крайней мере. Лицо молодого полицейского налилось краской. Он закусил губу и приготовился к худшему.