Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 43)

– Стишки, – задумчиво повторил Корелл.

– Да, да… «Яблоко, яблоко, в варево окунайся, смертный сон, начинайся…» После чего яблоко окунается в котел и превращается в скалящийся череп… И ведьма обращается к своему ворону – у нее еще был такой ручной ворон… «Череп-яблоко, смотри! Смерть у яблока внутри».

– Похоже, вы знаете этот фильм наизусть.

– Алан часто цитировал это место.

– И теперь вы думаете…

– Я ничего не думаю. Я понятия не имею, что там произошло и что можно обо всем этом думать. Просто говорю вам, что Алану нравилась эта сцена… И вот однажды, – лицо Ганди омрачилось, – однажды я получил письмо.

– От кого?

– От одного знакомого Алана, которому тот якобы рассказывал об отравленном яблоке как о способе покончить с собой. И при этом упоминал еще какие-то кабели… точно не помню, это было давно.

Корелл содрогнулся. Он вспомнил свисающие с потолка провода в доме на Эдлингтон-роуд и котелок с черным варевом.

– Было что-нибудь, кроме этой мистической галиматьи, что могло бы толкнуть его на такой шаг?

– Ничего из того, о чем я знал бы, – ответил Ганди.

– Если верить письму, которое я вам привез, доктор Тьюринг чувствовал себя загнанным зверем…

– Возможно.

Похоже, доктор Робин снова замкнулся в себе. Быть может, даже жалел о том, что успел сказать.

– Кроме того, он боялся, что его преследователи придут и за вами.

Леонард осекся, испугавшись последних слов. Он был уверен, что совершил ошибку.

Ганди улыбнулся – не сказать чтобы тепло, но и не презрительно. Это была скорее торжествующая улыбка, выражающая протест и гордость одновременно.

– Разве это не очевидно?

– Что именно?

– Я был членом коммунистической партии.

Корелл все еще не понимал, почему арест Ганди был само собой разумеющейся вещью.

– То есть вы…

– Пил джин-тоник с Гаем Бёрджесом. Да, да… Я рисковал. И наши честные друзья должны были прийти за мной, здесь Алан был прав. – Профессор саркастически усмехнулся. – Только не надо так на меня смотреть… Я ничего плохого не сделал.

– И вы все еще коммунист?

Корелл тут же застыдился своего наивного тона.

– Да… или нет. Все зависит от того, какое значение вы вкладываете в это слово. Когда я прибыл в Кембридж в тридцать шестом году, здесь повсюду были коммунистические ячейки… Студенты, профессора – все рвались в эту партию. А вы где были в то время?

Корелл вздрогнул. В конце тридцатых он был слишком молод, и если Ганди имел в виду политическую деятельность, похвастать было нечем. Поэтому Леонард ответил что-то неопределенное. Слава богу, Робин не слушал.

– В тридцатые годы коммунисты были наиболее приличной альтернативой, – продолжал он. – Им было что положить на чашу весов… И потом, мы не просто говорили, мы еще пытались действовать. Мой друг Джон Корнфорд[50] подался добровольцем в Испанию. Он погиб в Кордове, не дожив несколько дней до своего двадцать первого дня рождения… Знаете, что мы о нем говорили?

Корелл ответил, что догадывается.

– Я тогда занимался физикой, – продолжал Ганди. – И новая физика учила нас, что мир не таков, каким мы привыкли его считать. Ничто не абсолютно – ни время, ни пространство. Прежние истины оказались опровергнуты. Естественно, это также касалось и политики.

– Они хотели сделать всё как в Советском Союзе?

– Некоторые, возможно… Но большинство не ставили знака равенства между коммунизмом и Москвой. Мы считали его вненациональной силой, способной привести население Земли к равенству и свободе. Кое-кто усматривал здесь даже религиозную подоплеку.

Они миновали небольшую церквушку и указатель «На Мэдингли» со стрелкой. Похоже, здесь проходила граница города. Далее тянулись желтые поля. Некоторое время шли молча.

– А вам приходилось сталкиваться с советскими шпионами? – спросил Корелл.

– Откуда я знаю? – улыбнулся профессор.

Он хотел добавить еще что-то по затронутой теме, но подумал и стал развивать ее в другом направлении. Сказал, что о шпионах в Кембридже, конечно, говорили. Точнее, шептались, что вон тот-то и тот-то работают на русских. А потом, когда означенное лицо так или иначе примыкало к реакционному крылу, шептались еще больше.

– Почему? – удивился Корелл.

– Потому что настоящий шпион, будучи завербован, первым делом отстранится от коммунистов и будет держаться линии правительства, чтобы сделать карьеру и получить доступ к секретным материалам… Черт, у них ведь нет на лбу клейма «Коммунист». Поэтому и удивительно, что так все вышло с Бёрджессом…

– Что удивительно?

– Он был слишком на виду… Коммунист, пьяница и гей… Не думаю, что он был хорошим шпионом.

– Но разве у него не было своей программы на Би-би-си, где-то в Вестминстере? Помнится, он приглашал туда самого Черчилля…

– Он был совсем не глуп, я не об этом… Просто слишком уж бросался в глаза.

– И был гомофилом, – добавил Корелл.

– Да, черт…

– Их, я слышал, там много.

– Где? Кого?

– Среди коммунистов, я слышал, много гомофилов, – пояснил Корелл.

– Не знаю, – процедил сквозь зубы Ганди.

– Многие из них подаются в политику, разве не так?

– Какая чушь…

– Но…

– Глупейший предрассудок, – возмутился Ганди. – Правда в том, что гомофилы чувствуют себя вне любого сообщества. Они изгои. Кристофер Ишервуд[51] писал где-то, что от него постоянно что-то требовали – писать книги, заниматься политикой… Все – друзья, родители, коллеги – ожидали почему-то, что он должен перевернуть все с ног на голову. Похоже, это общее чувство для многих гомофилов.

– А Тьюринг?

– Да, он определенно был гомофилом.

– И коммунистом?

– Ни в малейшей степени. Алан был аполитичен до мозга костей. Ему было достаточно своих проблем.

– Понимаю…

– Понимаете? Для меня лично этот момент остается одним из самых непонятных. Что заставляло Алана идти против всех? Писать о человеческом мозге как о системе, которую можно смоделировать и сымитировать?.. Может, повернем обратно, как думаете?

– Простите? – не понял Леонард.

– Вернемся в город?

– Да, конечно… Что вы там говорили насчет системы, которую можно смоделировать?

Выступать в роли лектора – последнее, чего хотелось бы Робину Ганди. Его занимали другие, куда более тревожные мысли, поэтому он решил проигнорировать последний вопрос. Но полицейский упорствовал, и тогда Ганди начал осторожно вводить его в курс дела. Он был удивлен. Молодой человек, который только что раздражал его, а потом вдруг разбудил в нем почти отеческие чувства, был наслышан даже о работе Тьюринга «О вычислимых числах» и знаком с основами логики. Все, что говорил ему Робин, он схватывал буквально на лету – так, по крайней мере, казалось со стороны.

– Идея механического мозга не свалилась к нему из ниоткуда. Можно сказать, Алан шел к ней всю жизнь… Я задаю себе вопрос: не сыграла ли здесь решающую роль его давняя любовь? Знаете вы или нет, но в семнадцать лет Алан полюбил юношу по имени Кристофер. Он вспоминал, что благословлял землю, по которой ходил его друг.

– Кристофер? – переспросил Корелл.

– Да, Кристофер Морком. Действительно одаренный молодой человек. Это под его влиянием Алан наплевал на неудачи в школе и решил податься в Кембридж. Они поступали туда вместе, но вскоре после того Кристофер умер… Вроде какая-то форма молочного туберкулеза. Можете себе представить, какой это был удар для Алана. Он ходил сам не свой… До конца так и не смог смириться со смертью Кристофера.