Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 31)

– Могу я пригласить вас на кружку пива?

Профессор как будто не сразу его понял.

– Кружку? – переспросил он.

Предложение Корелла ошарашило его, вырвав из мира логики. Краузе задумался, но лишь на пару секунд. Затем приосанился и сделал широкой жест рукой в сторону двери.

– Ну разумеется…

Глава 19

Они заняли места у окна. Стены украшали зеленые щиты с гербами и живописный фотопейзаж со скалами. Людей было на удивление немного: двое мужчин в светлых костюмах, беседовавших за столиком в углу, да пожилой мужчина, грустный и как будто все время порывавшийся что-то сказать.

Корелл никого не замечал. Увлеченный рассказом Краузе, он быстро расслабился. Вскоре они стали друг для друга Леонардом и Фредриком. Корелл пил легкий эль, в то время как логик, после безуспешных попыток заказать себе что-нибудь из немецких или норвежских сортов, удовлетворился «Карлингтон блэк лэйбл».

– Знал бы ты, с каким чувством я шел на витгенштейновский семинар в первый раз, – вспоминал он. – Я ведь родом из Праги и в свое время штудировал математику в Вене. Там была одна команда – они называли себя «Венский кружок» и собирались в грязном кабаке на Больцмагассе… И вот я тоже ходил туда, сидел на старом деревянном стуле и слушал, как они наперебой восхваляли Витгенштейна. Что бы сказал на это Витгенштейн?.. Он был для них богом. Уже тогда я втихомолку смеялся над всем этим. Но не впечатлиться не мог. Поэтому дрожал при одной мысли о встрече с ним… Ты же знаешь его историю?

Корелл сделал неопределенный жест рукой.

– Витгенштейн родился богачом, – продолжал Краузе. – Совсем юным он посещал лекции Рассела[29], где показал себя в высшей степени проблемным студентом. «С ним было невозможно разговаривать, – вспоминал Рассел. – Он вел себя как идиот». Думаю, если профессор и преувеличивал, то совсем немного. Однако впоследствии изменил свое мнение и стал считать Витгенштейна не идиотом, а гением. Во всяком случае, человеком одержимым, эксцентричным и бескомпромиссным. В последнем, во всяком случае, он был прав. Витгенштейн был сумасшедшим. Он раздал все свое состояние. Точно не знаю кому. Как будто что-то досталось Рильке, поэту… Хотя, думаю, бо́льшую часть прибрали к рукам его сестры. А потом отправился воевать добровольцем в австрийскую армию, и этот поступок не может не напомнить нам о его знаменитом земляке Гитлере. Они ведь некоторое время учились в одной школе… Вот такой чудак! Был в плену в Италии, где и дописал свой «Трактат»…[30] Ты знаешь эту книгу, она заканчивается словами: «Тому, кто не может говорить, приходится молчать».

– Тому, кто не может говорить, приходится молчать… – механически повторил Корелл.

– Бессмысленная и претенциозная сентенция, – продолжал Краузе. – Но она красиво сформулирована. Как все просто! Не можешь сказать ничего разумного, держи рот на замке… Сегодня я не могу ее слышать, но тогда, в тридцать девятом году, был очарован ею. Я перечитывал «Трактат» не меньше десяти раз и нашел в нем ответы на все свои вопросы. Этой книгой Витгенштейн обнажил самые срамные места философии, спустил с нее штаны, так сказать… Он полагал, что язык и логика слишком грубые инструменты для решения фундаментальных философских вопросов. Логика годится в лучшем случае для разрешения тавтологий и противоречий. Поэтому вся философия – бессмыслица. В подтверждение своих слов Витгенштейн бросил науку и подался в сельские учителя. Эффектный жест, что и говорить… Но, судя по доходившим из австрийской глубинки слухам, он не слишком преуспел в этом качестве. Даже бил несчастных детишек – совсем как джойсовские монахи-иезуиты. Вытесненные в подсознание страдания и простые человеческие чувства сублимировались во вспышках безудержного гнева.

– Но ведь потом он вернулся в Кембридж?

– Вернулся, когда получил профессорскую кафедру в Тринити после Мура…[31] И знаешь, что об этом у нас говорили?

– Догадываюсь.

– В то время для меня в Кембридже не было фигуры более притягательной. Витгенштейн! Ходячий миф… Уже повстречавшись с ним в коридоре, было что рассказать внукам… Не говоря о том, чтобы заниматься у него на курсе. Семинары проходили у него на квартире в «Уэллс-корт», в Тринити. Помню с какой дрожью в коленях переступал я порог этой священной обители…

– А Тьюринг? Он тоже был там?

– Я не помню, кто был там… Тогда я не читал даже его «О вычислимых числах»… Прошло немало времени, прежде чем я стал замечать там кого-либо, кроме Витгенштейна… Он был харизматичен, красив – не могу этого не признать, вопреки всем внутренним протестам… Ты ведь видел его фотографии?

– Не думаю.

– Он смотрелся впечатляюще… Худой… черты лица будто резцом высечены… А одевался просто – фланелевая рубаха, кожаная куртка… Мы рассаживались на простых деревянных стульях или прямо на полу. Сама комната напоминала монашескую келью, даже настольной лампы не было… Голые стены, старая мебель и много книг. Да еще сейф, где он хранил свои рукописи… Что я могу сказать о самих семинарах? Определенно, у Витгенштейна не было заранее продуманного сценария. Говорил что придет в голову и часто бывал строг по отношению к самому себе. «Я идиот» – он вполне мог сказать и такое. Но гораздо чаще называл идиотами нас. «С тем же успехом я мог бы заниматься со шкафами! – ругался он. – Вы хоть что-нибудь поняли?» А мы боялись лишний раз рот раскрыть, не то чтобы признаться, что чего-то не понимаем… Витгенштейн изъяснялся туманно. Чертов вампир… Мы чувствовали себя полными дураками и сбивались перед ним в стадо, как овцы. И только один парень решался ему возражать.

– Тьюринг?

– Честно говоря, я не сразу обратил на него внимание. Алан ведь был все-таки не Витгенштейн.

– В каком смысле?

– Он тоже был большой оригинал, но я разглядел это позже… И тогда уже заметил, как они похожи друг на друга, Витгенштейн и Алан. Оба – волки-одиночки, оба гомосексуалисты. Оба вели спартанский образ жизни и интересовались фундаментальными логическими высказываниями. И только в одном наблюдалась существенная разница. Алан был пуглив. В больших группах он терялся, на публике говорил неуверенно… Витгенштейна это поначалу раздражало – что это за тип, в конце концов? Но потом все изменилось. Он стал слушать Алана, отвечать ему. Нередко подтрунивал, такое за ним водилось… Но что-то пошло по-другому, будто переключилось в его странном мозгу. В присутствии Алана он оживал и все чаще во время занятий обращался только к нему. Нас, остальных, словно не существовало. Как-то раз Алан не явился, и профессор сразу сник.

– Чем же он все-таки завоевал Витгенштейна? – спросил Корелл.

– Алан был остер на язык. Спорил с профессором, но это нравилось старому тирану. Кроме того, он был единственным математиком в группе. Я уже говорил, что курс назывался «Математическая логика». Самое удивительное, что в это время Алан вел свой курс семинаров под таким же названием. К сожалению, тогда я об этом не знал. Вероятно, курс Алана подошел бы мне больше. Как бы тебе это объяснить… Алан имел дело с числами, они были его религией. Витгенштейн был совсем другим… Он полагал, что математики переоценивают значение абстрактной материи, с которой имеют дело. Они много спорили. Уже одно это свидетельствует об уважении, которое Витгенштейн питал к своему оппоненту. «Тьюринг хочет совершить большевистский переворот в математике», – говорил он.

– О чем же они спорили? – поинтересовался Леонард.

– О том, что тебя так интересует, – о парадоксе лжеца.

– Вот как?

Корелл перегнулся через стол.

– Витгенштейн доказывал, что математика, как и логика, представляет собой замкнутую систему, основанную на произвольных предпосылках. К физической действительности все это не имеет ни малейшего отношения. Головоломка, развлечение – не более того. В лучшем случае годится для того, чтобы морочить головы студентам. В повседневном словоупотреблении это никак не проявляется. Что-то вроде шутки за коктейлем. «Что толку талдычить до посинения, что я лгу, но тем самым говорю правду, а значит, и в самом деле лгу! – возмущался профессор. – Это вздор, и больше ничего…»

– И что, Тьюринг соглашался?

– Нет, и это очень раздражало Витгенштейна. Он пустил в ход все свои ресурсы, чтобы переубедить его.

– Но не преуспел в этом?

– Ни в коей мере. Для Алана парадокс лжеца оставался фундаментальным противоречием, простирающимся далеко за границы математики и логики. Он еще говорил о некоем мосту, который в один прекрасный день обязательно рухнет.

– Из-за парадокса лжеца? – удивился Корелл.

– Или из-за какого-то другого фундаментального противоречия в математике. Они с Витгенштейном оба вцепились в этот мост мертвой хваткой. То взрывали его, то возводили снова… и представляли в самых разных вариантах. В конце концов Тьюринг устал. Он нагнал страху на всех нас, и Витгенштейн попятился, поджав хвост…

– Но кто из них прав?

– Тьюринг, разумеется.

– Ты думаешь? – горячился Корелл.

– Алан прав в том, что усмотрел в парадоксах нечто специфическое, – продолжал Краузе. – Противоречие – знак, что мы где-то дали маху, ведь так? Но здесь нет ошибки. Выражение «я лгу» корректно и грамматически безупречно. Тем не менее оно бездоказательно, а это что-то значит. Оно – бомба, подложенная…