Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 30)
Теперь все кончено. Корелла ждали привычная скука и поиски преступника, навалившего кучу мусора под окнами полицейского участка. Он попробовал сосредоточиться на другом. Вспомнил Джулию и странную девочку. Погрузившись в мрачные мысли, Леонард не сразу услышал окликающий его мужской голос:
– Эй, вы! Подождите минутку!
Оглянувшись, Корелл увидел мужчину в вельветовой куртке и сразу раскраснелся, словно школяр, неожиданно заслуживший одобрение учителя. Тучи рассеялись, но помощник инспектора не спешил отдаваться внезапно нахлынувшему радостному чувству.
– Отличный комментарий к заключению судьи.
Эта реплика пришлась в самую точку. Она требовала искреннего ответа и заставила молодого полицейского раскрыться перед незнакомцем.
– Я выставил себя идиотом, – пробормотал он.
– Обычные метания правдоруба, – отозвался мужчина в куртке.
Правдоруб. Это было, пожалуй, слишком. Стараясь не терять самообладания, Корелл протянул незнакомцу руку и представился. Тот назвался Фредриком Краузе, профессором логики из Кембриджа и другом доктора Тьюринга, «по крайней мере, его почитателем». Он явился к зданию суда, «чтобы почтить память Алана».
– Почтить память? – удивился Леонард.
– Если б вы хоть немного знали его, то убедились бы, насколько смешно и нелепо говорить об Алане как о представителе некоего человеческого типа.
– В каком смысле? – не понял Корелл.
– Во всех. Если на свете есть еще хотя бы один человек, принадлежащий к тому же типу, что Алан, хотел бы я на него посмотреть.
– В самом деле?
– Вы ставите под сомнение версию самоубийства, если я вас правильно понял, – поспешил сменить тему Краузе.
– В ее пользу говорит многое, – ответил Леонард.
– И все-таки…
– И все-таки я слишком мало знаю о Тьюринге, чтобы что-либо утверждать.
– Я тоже.
– Вы тоже?
Мужчина кивнул и шагнул к нему. Корелл невольно отшатнулся, как будто тот подошел слишком близко. Краузе попросил его рассказать о том, что он видел в доме на Эдлингтон-роуд. В очередной раз пересказывая известные ему обстоятельства дела, Леонард почувствовал смятение в мыслях. Слова звучали пусто.
– А что вы сами обо всем этом думаете? – спросил он Фредрика Краузе. – Мог ли Алан Тьюринг свести счеты с жизнью?
– Здесь не о чем особенно думать, – ответил Краузе. – Но Алан был одержим своими дьяволами, и потом…
Профессор замешкался, и Корелл обратил внимания на одну его особенность: когда Краузе думал, у него подрагивало веко.
– Что потом? – не выдержал Леонард.
– Для математиков и физиков старение – само по себе трагедия, по крайней мере для большинства из нас. В этом отношении мы похожи на спортсменов. Эйнштейну было двадцать шесть, когда он пережил свой
– Это плохо? – удивился Корелл.
– Как вам сказать… Если вглядываться в себя столь же пристально, как до того в математические проблемы, все летит к черту.
Сказав это, он заметно повеселел и добавил, что Алан повел себя как идиот, поселившись «в этом пуританском гнезде». Он ничего не имел против Уилмслоу; тем не менее «нет места более противного духу Кембриджа, чем Манчестер».
– Духу Оксфорд-роуд, вы хотели сказать?
– Что, простите?..
– Есть такая улица, где мужчины предлагают себя друг другу.
– Вот как?
– Могу я спросить у вас одну вещь? – Корелл пристально посмотрел на профессора.
– Вы полицейский и имеете право спросить меня, о чем сочтете нужным.
– Мой вопрос не имеет отношения к расследованию.
– Тем лучше.
– Одно время я увлекался математикой, – Корелл стыдливо опустил глаза.
– Прекрасно!
В возгласе Краузе слышался сарказм, но Леонарду не было до этого никакого дела.
– Особенно меня занимал парадокс лжеца.
– О… понимаю.
– Я долго не воспринимал его всерьез, думал, что это не более чем игра, но потом прочитал…
«В протоколе», – захотелось добавить ему. Но Корелл вовремя понял, что это прозвучит идиотски.
– Что прочитали? – В голосе Краузе слышалось искреннее любопытство.
– Что за парадоксом лжеца стоят фундаментальные научные проблемы, которые… – Леонард осекся. – В общем, был бы признателен вам за кое-какие разъяснения, – пробормотал он.
– Превосходно! – воскликнул Краузе. – Вы радуете и одновременно удивляете меня. Парадокс лжеца! Нет темы для меня более близкой… Теперь-то вы уже точно никогда от меня не отделаетесь.
– Попробую рискнуть, – улыбнулся Корелл.
– С чего начнем?
– С начала, разумеется.
– Значит, с греков, – Краузе задумался. – Римлян можно смело пропустить, они ничего в этом не понимали. Наибольший вклад в математику внес тот из них, кто убил Архимеда… ха-ха! Но логические парадоксы… Все началось…
– Я слышал, с Эпименида, – перебил профессора Корелл.
Теперь они шли по улице рядом.
– Да, конечно… Вы знаете Эпименида, значит, мы можем двигаться дальше. Позже его парадокс появлялся в разных вариациях. В пятнадцатом веке один француз писал, что любое высказывание до известной степени ложно… Потрясающе, правда? Просто, ясно и в то же время противоречиво. Ведь если все высказывания до некоторой степени ложны, значит, ложно и это. И в то же время правдиво, поскольку признает свою лживость. То есть лживо… Алан полагал, что при помощи парадокса лжи можно выводить из строя машины.
– То есть?
– Механизм, в основу работы которого положена чистая логика, сломается, если через него пропустить подобное высказывание. Он будет прокручивать его, цикл за циклом, пока не закоротится.
– Но насколько оно фундаментально?
– Абсолютно фундаментально. Одно из основополагающих логических утверждений. Но оно в корне меняет наше представление о логике. И, следовательно, о мире в целом… Или так: здесь все зависит от того, кого мы о нем спрашиваем. Витгенштейн, например, ответил бы нам, что логический парадокс – пустая бессмыслица.
– Но Тьюринг…
– Только не он! Алан придерживался на этот счет противоположной точки зрения. Его дебаты с Витгенштейном в Кембридже стали классикой.
– Разве они были знакомы?
– Да, но… у Алана были и более близкие друзья, скажем так. Витгенштейн ведь не особенно разбирался в математике. Как раз перед началом войны я и Алан… мы читали виттгенштейновский курс логики, и тут…
Краузе осекся, будто его вдруг подвела память. Лицо, которое выглядело теперь гораздо старше, чем показалось Кореллу вначале, вдруг покрыла сетка морщин. И только глаза глядели все так же пронзительно.
Корелл затаил дыхание. Витгенштейн был одной из главных тем застольных бесед его детства. И даже не «классические дебаты», которые он якобы вел с Тьюрингом, поразили Леонарда. Скорее снисходительный тон, в котором Краузе говорил о великом философе и который так напоминал Кореллу об отце. «Витгенштейн ведь не особенно разбирался в математике…» – сентенция вполне в духе Джеймса Корелла.
Леонард огляделся по сторонам. Они проходили мимо бара «Зест», располагавшегося на нижнем этаже красивого кирпичного дома. Несмотря на то что это был классический ирландский паб, его фасад был выкрашен в желтый и синий цвета.
Корелл замешкался и вдруг неожиданно для себя выпалил: