Только не думай, Робин, что у меня паранойя. Я не параноик, у меня лишь мания преследования, которая со временем пройдет. И тогда я всласть посмеюсь над собой нынешним. Мой преследователь похож на забитую собаку. И так они отблагодарили меня! Отравили мою жизнь, вплоть до самого потаенного закутка… Бывают дни, когда я просто не нахожу себе в ней места. Ты заметил, что у меня на пороге, сразу слева от входной двери, выбита одна плитка? Это я пнул ногой со зла. И, наверное, давно бы разнес по кирпичику весь дом, когда б не понимал, насколько глупо мстить самому себе.
Это случилось незадолго до восхода солнца. Я был в таком отчаянии, что не находил в себе силы ни бодрствовать, ни добраться до постели и лечь спать. Мысли текли по заколдованному кругу, каждая мелочь видилась зловещим карикатурным преувеличением самой себя. Я думал, это и есть настоящее, клиническое безумие. Если только таковое в принципе возможно диагностировать самому себе. (Старик В. был прав, когда говорил, что мы не можем отслеживать собственные мысли, потому что сам процесс наблюдения составляет их часть.)
Но что ж я все плачусь, милый Робин… (Ты уже отомстил, прислав мне семидесятидевятистраничный трактат о Лестере, где переизбыток любовниц). Прошу прощения за то, что до сих пор ни словом не помянул твое сочинение, в котором и в самом деле нахожу утешение и радость. Я уже рассказывал о мастерской, которую оборудовал на втором этаже? «Комната ночных кошмаров» – так я называю это место, имея в виду сны своей бедной матери. Она все боялась, что я имею дело со смертельными ядами. И не без оснований, потому что я готов на все, чтобы достичь желаемого. Приезжай, похулиганим вместе. Помимо прочего, это прекрасная терапия.
В общем, я занимаюсь чем угодно, только не тем, чем нужно. Веду дневник снов по наущению Гринбаума. Я уже говорил тебе об этом? Каждое утро там появляется новая запись. Признаюсь, иногда не могу противостоять искушению кое-что додумать и приукрасить. Кому нужны неинтересные сны? О некоторых, впрочем, я как-нибудь расскажу тебе подробнее.
Что еще? Подумываю сбежать за любовными приключениями на Ипсос-Корфу. Уж лучше туда, чем опять в Париж. Говорил я тебе, с каким замечательным юношей познакомился в Париже? Он пришел в восторг, когда я предложил ему прогуляться до отеля пешком. Подозреваю, что до сих пор Париж представлялся ему чем-то вроде римановой поверхности. Он бывал лишь в его «особых точках» – на подземных станциях, – но плохо представлял себе, чем заполнены промежутки между ними. Что и говорить, одаренный молодой человек. В числе прочих достоинств – великолепный зад. Вместе мы провели немало незабываемых вечеров. Под конец он предложил поменяться часами. Мои оказались намного дороже, но отказать я не смог. Так и пропали мои часы…
Но довольно, Робин. Скоро три ночи. Жизнь уже стучится в мои двери. Я говорил тебе про некоего лорда, представшего перед судом вторично? Якобы за ним водились старые грешки, которые вышли наружу не сразу. Узнав об этом, я первым делом подумал: не сотворят ли они и со мной нечто подобное? У меня было не так много мужчин, как хотелось бы, – да и у кого их было достаточно? – но, если как следует порыться в моем прошлом, одного-другого найти можно. Я не выдержу это, слышишь? Не вынесу одной мысли о том, что кто-то роется в моей жизни, как в помойном ведре. На днях я снова встретил ту кумушку, что каждый раз воротит нос, поравнявшись со мной на дороге. Только не думай, что меня это хоть сколько-нибудь заботит. Ее нос, и она имеет право воротить его, куда хочет. Но где же справедливость, я спрашиваю? В тот вечер я задыхался от злобы. Ты ведь знаешь, бывает такая злоба, которая не выходит наружу, а кипит внутри непроницаемой темной массой.
Правда, что на суде и допросах я оставался при своем мнении и в мыслях не имел признать за собой вину. Но в это время тело мое пробирала дрожь, а душу омрачали самые черные тени… Нет, я не о раскаянии, которое прописал нам, грешникам, Господь в своем крохоборстве. Я о той обращенной вовнутрь темноте, что не имеет ни цели, ни иного, кроме пустоты, содержания. Конечный пункт любой аргументации.
Представь, что было бы, обвенчайся я с Джоан и заимей от нее ребенка… (Пора бы нам с тобой оставить эту детскую страсть к альтернативной истории.)
На сем сжимаю зубы… Солнечный свет вот-вот развеет сумерки, и я наконец услышу птичий щебет. Иногда мне кажется, Робин, что всё, чего они хотят, – это сжить меня со свету. И это после всего, что я для них сделал. Я – неправильное звено в цепи; хоть и мыслю ясно, хочу не тех.
Не так давно ночью мне вспомнились наши пиры в Ханслопе, включая мое ежевечернее яблоко. Сегодня после обеда, увидев на небе двойную радугу, я подумал: как ты там? Все это твои дурацкие старые предрассудки… Что будет, если они придут за тобой? И какого рода, по-твоему, моя проблема? Из тех, что останавливают работу машины или же… (Далее неразборчиво, перечеркнуто…)
Письмо обрывалось на середине фразы, которую не нужно было додумывать, чтобы в полной мере прочувствовать ее боль. Может, это и была та самая предсмертная записка? Нет, ее Алан не стал бы прятать в выдвижном ящике стола, а положил бы на видное место. Несмотря на ряд конкретных, хотя и непонятных, намеков – вроде «конечного пункта любой аргументации», – письмо представлялось слишком сумбурным и путаным для предсмертной записки. Тот, кто его писал, жаловался на жизнь и одновременно стыдился своего малодушия. Отсюда юмор – «семидесятидевятистраничный трактат о Лестере, где переизбыток любовниц» – как попытка выставить все в шутливом свете. Не случайно это письмо так и не было отправлено. Возможно, оно потеряло актуальность с наступлением утра. С другой стороны, Тьюринг не разорвал его в клочья и не отправил в мусорную корзину. Он отложил его; зачем? Чего оно дожидалось?.. Хотя всегда ли мы знаем, зачем храним те или иные вещи…
Корелл огляделся. Кенни курил, откинувшись на спинку стула. Алек Блок вошел в комнату и сел на свое место под портретами грабителей манчестерских банков. Он бросил на Леонарда полный отчаяния взгляд, словно искал его поддержки. Корелл ощутил непре-одолимое желание выйти – как будто, чтобы понять это письмо, ему требовался глоток свежего воздуха.
Выйдя на улицу, он повернул направо, в сторону Карневальского поля. Стайка ласточек низко пролетела над дорогой и скрылась за кирпичным зданием доходного дома. Корелл любил бродить по Карневальскому полю, особенно летом. Любовался гуляющими толпами, с наслаждением втягивая в себя свежий воздух. Улыбался, наблюдая за лошадьми. Но сейчас все его мысли были о письме. И здесь прогулка пришлась как нельзя кстати – охладила голову, дав тем самым Кореллу возможность проанализировать текст незатуманенным эмоциями рассудком.
Что и говорить, письмо разочаровало Леонарда. До сих пор он представлял Тьюринга – отчасти по рассказам его брата – наивным, не приспособленным к жизни гением. Здесь же перед ним предстал развратник, соблазнивший в Париже некоего молодого человека и регулярно отлучавшийся в злачные места в поисках любовных приключений. Конченый гомофил, как сказал о нем инспектор Риммер.
Но больше, чем описания похождений Тьюринга, полицейского занимали намеки, неясности и экивоки, которыми изобиловал текст. Именно они проливали свет на назначение письма. Благодаря им Корелл увидел в нем не более чем реплику интимной беседы между двумя близкими людьми, вроде той, что сам вчера вел за ужином с тетей. Леонард вспомнил, с каким трепетом приступал к чтению этого письма. Самое время было посмеяться над собственными ожиданиями. Притом что это открытие нисколько не охладило его любопытства.
Взять хотя бы того типа, который следил за Тьюрингом. Кем он был? Порождением больной фантазии математика? Алан Тьюринг состоял под наблюдением полиции из-за своей сексуальной ориентации – так, по крайней мере, утверждал Хамерсли. И вполне возможно, что какой-нибудь низший чин был откомандирован наблюдать за домом профессора.
Но человек с «сигмой» на лбу не был полицейским, в этом Корелл не сомневался. Он не знал никого из коллег с родимым пятном столь редкой формы. «Таким, как я, больше доверия нет…» Что имел в виду профессор – допросы, суд, эпоху в целом? Может, службу в некоей организации? Не в той ли, где работают Сомерсет и Фарли?.. «После всего, что я для них сделал…»
Что такого он мог для них сделать? Корелл задумался. Потом пожал плечами и повернул обратно в участок, где с новыми силами принялся за рапорт к вечернему заседанию.
Глава 17
Оскар Фарли и Роберт Сомерсет присели на скамейку в Сэквилл-парке в Манчестере. Мимо прошли двое мужчин довольно потрепанного вида. «Никогда не понимал баб», – заметил один из них. Поодаль на лужайке под развесистым деревом молодая женщина читала книгу в зеленой обложке. У Фарли кольнуло сердце. Каждый раз, когда ему бывало плохо, на глаза попадались люди, пребывающие в гармонии с жизнью. Как будто подсознательно Оскар высматривал вокруг то, чего ему не хватало.
– Ну что, пойдем? – спросил Сомерсет.
– Подожди…
– Неужели все так плохо?
– Очень плохо.
– У меня в портфеле бутылка портвейна.
