Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 26)
Дрожа от возбуждения, Леонард сел за письменный стол. Но не успел погрузиться в чтение, как почувствовал, что на него кто-то смотрит. Подняв глаза от протокола, он встретил взгляд Кенни Андерсона.
– Что они от тебя хотели?
– Так, ничего особенного. Поговорили о том о сем…
– О том о сем… Я вижу, мистер помощник инспектора взял привычку задирать нос?
– Правда?.. Нет, ничего подобного.
– Ты, кажется, собирался напиться сегодня вечером?
– Разве?
Корелл подумывал, не уйти ли ему куда-нибудь со своими бумагами. Или все-таки наплевать на Кенни и остаться на месте? В этот момент ему на глаза попалось одно имя… Хью Александр. Вне всякого сомнения, оно было ему знакомо, вот только откуда? Очевидно, встречалось где-то в бумагах… В сегодняшнем протоколе Хью Александр значился главным свидетелем по делу Алана Тьюринга. Хотя об этом не говорилось напрямую, из текста Леонард понял, что Хью Александр работал с Тьюрингом в годы войны. Последнее нуждалось в проверке.
Корелл поднялся и отправился к Глэдвину.
Эндрю Глэдвин работал в архивном отсеке. Здесь хранилась информация о всех неблагонадежных и бывших под следствием. Кроме того, имелась небольшая библиотека со справочными материалами, где за день до того Корелл читал статью о «парадоксе лжеца».
Но Эндрю Глэдвин был интересен и сам по себе. Лучший кроссвордист отделения и страстный читатель исторических биографий, он недаром носил прозвище Профессор. Или Оракул С Трубкой. Глэдвина можно было спросить о чем угодно, и всё не без толку. Отличаясь добродушием и тем, что называется «приятной полнотой», Эндрю, как и Кенни Андерсон, не брезговал спиртным. Но, в отличие от Кенни, употреблял только дорогие и благородные напитки, которые его организм усваивал без болезненных последствий.
Глэдвину было около пятидесяти, но его волосы оставались густыми и черными, как у юноши. А глаза – пронзительно-карими, по крайней мере в первой половине дня.
Когда Корелл вошел в архив, Глэдвин дымил своей трубкой и как будто ничем не был занят.
– Привет, – поздоровался Леонард.
– Привет. Чем могу служить?
– Хью Александр, – ответил Корелл. – Знаешь о нем что-нибудь?
– Ты имеешь в виду шахматиста?
– Я сам не знаю, кого имею в виду, – вздохнул Корелл. – Но точно не карманника с Оксфорд-стрит.
– Тогда, наверное, шахматиста.
– Он проходил свидетелем по делу математика, который умер на днях.
– Тогда это точно он. Вот, взгляни…
Глэдвин достал с полки увесистый том «Кто есть кто», бывший, судя по виду обложки, в употреблении круглые сутки, и быстро нашел, что нужно.
– Вот… Мне всегда нравились парни на «А»… «Хью О’Донел Александр, ирландец, профессор инженерного дела в Корке. В 1928 году выиграл Чемпионат Британии по шахматам среди мальчиков. Стипендиат Королевского колледжа в Кембридже по математике, ученик профессора Харди, в 1932 году читал лекции по математике в Винчестере. Научный консультант компании “Партнерство Джона Льюиса” в 1938 году…» Хотя, похоже, он больше занимался шахматами.
– И многого достиг?
– О да… гроссмейстер. Выигрывал у Ботвинника и Бронштейна. Чемпион Британии тридцать восьмого года. Один из ведущих шахматистов в мире. Был капитаном английской сборной на соревнованиях в Буэнос-Айресе, как раз накануне войны.
– А чем он занимался во время войны, там не сказано?
– Ничего, кроме того, что работал на Министерство иностранных дел. В сорок шестом году получил орден Британской империи.
– Значит, и он тоже…
– Что?
– Мой покойник тоже был награжден этим орденом, – пояснил Корелл.
– Скажите пожалуйста… А вот меня никто так и не отблагодарил за мою простреленную ногу… Ну, у тебя всё? Выглядишь, признаться…
– Всё в порядке, – раздраженно перебил коллегу Корелл.
Голова у него шла кругом.
– У меня к тебе вопрос на тысячу фунтов, – осторожно начал Леонард.
– Да?
– Представь себе, что началась война с Гитлером и ты министр иностранных дел. Как бы ты использовал гроссмейстера и математика, который любит головоломки и логические парадоксы?
– Не знаю как, но точно не в качестве пушечного мяса.
– Может, поручил бы ему создание секретного оружия?
– Скорее разработку новых стратегий. Шахматы – это война в миниатюре. Я повелел бы ему сделать что-то типа макета поля битвы и передвигать на нем солдат в форме разных армий. Заодно выдумывать разные трюки, чтобы перехитрить врага.
– Я серьезно, Эндрю.
– Это как-то связано с твоим расследованием?
– Связано.
Глэдвин откинулся на спинку стула и почти любовно провел ладонью по своей щеке.
– Леонард, милый… Воюют не только мускулами и пушками, а интеллектуалы лишь в редких случаях горят желанием ринуться в кровавую мясорубку. Случай Бертрана Рассела в тысяча девятьсот шестнадцатом году – скорее исключение, чем правило. Ну а если конкретнее, интеллектуальные резервы обычно задействуются в спецслужбах или разрабатывают новое оружие. Можно сказать, Первая мировая, с ее ужасными отравляющими газами, была войной химиков. Ну а Вторая – физиков. Исходя из вышеизложенного, такой человек, как Хью Александр, мог быть использован в научных изысканиях на потребу войны. Хотя, боюсь, мой расплывчатый ответ не удовлетворит мистера помощника инспектора…
– Тем не менее спасибо, – Корелл кивнул.
– Не за что. Удачи!.. Жаль, что ты спешишь…
Леонард быстро вернулся на свое место и вытащил письмо из внутреннего кармана.
Глава 16
Он поднес к глазам скомканный желтый листок. В нос ударил знакомый запах горького миндаля. Корелл огляделся – никто из коллег и не думал смотреть в его сторону. Даже Кенни Андерсон, в кои-то веки трезвый, был как будто занят каким-то делом.
Сердце Корелла затрепетало. Он вспомнил ночь в Саутпорте, когда, с карманным фонариком в руке, читал нелегальное издание «Любовника леди Чаттерлей»[25], и пробежал глазами письмо. Первым, что бросилось Леонарду в глаза, была датировка. Точнее, ее отсутствие. День создания письма не был указан, только время – часы с минутами.
Должно быть, этот листок долго пролежал в ящике письменного стола, где его обнаружил Корелл.
Полицейский медленно вчитывался в начальные строки, словно пытался прочувствовать, в каком настроении они писались. Или же сдерживая таким образом собственное рвение. Напрасно Леонард убеждал себя, что не стоит ждать многого от обыкновенного письма. Он ведь почти забыл о нем. Это отказ отдать письмо Сомерсету и Фарли сделал его столь значимым для Корелла. И не письмо так воодушевило молодого полицейского, а собственный молчаливый протест против их самоуправства.
Как бы то ни было, он с нарастающим волнением снова и снова перечитывал выцветшие строки.