Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 24)

Согласно завещанию, экономка миссис Тейлор получала тридцать фунтов, а каждый из членов семьи брата Джона Тьюринга – по пятьдесят. Каприз вполне в духе Алана. Оставшиеся деньги – не одна тысяча фунтов с учетом продажи дома – делилась между матерью и четырьмя друзьями покойного: Ником Фёрбанком, Дэвидом Чампернауном, Невиллом Джонсоном и Робином Ганди… Робин. Милый Робин… Корелл вспомнил письмо, которое подобрал в доме на Эдлингтон-роуд. Как только он мог о нем забыть? По завещанию, Робину Ганди доставалась математическая библиотека Тьюринга. Должно быть, главный профессорский любимчик.

Корелл шарил во внутреннем кармане куртки в поисках письма, когда в комнате появился комиссар Ричард Росс собственной персоной. Как и всегда, он выглядел мрачным и угрюмым. При этом его фигура оставляла странное ощущение беззащитности. Что же случилось на этот раз?

– Вы, как всегда, в шоколаде, – обратился комиссар к Кореллу.

– То есть? – не понял тот.

– К вам гости.

– Опять?

– Не радуйтесь раньше времени.

Леонард и не думал радоваться.

– Я собирался составить вам компанию, – продолжал Росс, – но они хотят переговорить с вами наедине. Так что вам придется подыскать какое-нибудь другое место.

– И кто оказал мне честь на этот раз? – спросил Корелл.

– Думаю, будет лучше, если они представятся сами.

В ответ на это Кореллу захотелось отпустить какую-нибудь дерзость, потом вдруг пришло в голову рассказать начальнику о статье в «Манчестер гардиан», но в результате он так и не вымолвил ни слова. Только скрестил на груди руки, выражая тем самым готовность принять кого угодно.

В комнату вошли два господина, оба шестидесяти с лишним лет. Корелл сразу узнал их. И не потому, что это были какие-нибудь знаменитости, – как ни хотелось ему выдать желаемое за действительное. Перед ним стояли те самые господа, которые встретили их с Джоном Тьюрингом на пороге морга.

Одного из них и впрямь можно было принять за кинозвезду, несмотря на некоторую зажатость движений. Это был мужчина с безукоризненно правильными чертами лица и такими выразительными глазами, что Корелл невольно залюбовался. С детских лет Леонард выделял таких видных мужчин. Может, невольно сравнивая их с собой или – что гораздо хуже – подсознательно высматривая в них отцовские черты. Но когда меланхоличный «красавец», которого звали Оскар Фарли, протянул Кореллу руку, в его глазах тоже мелькнула искорка любопытства.

Другой был коренаст, с редким пушком на голове вместо волос. Его узкий нос несколько расширялся книзу. Этот мужчина, представившийся как Роберт Сомерсет, выглядел просто уродом рядом со своим спутником.

– Вы из Министерства иностранных дел? – спросил Корелл.

– Можно сказать и так, – ответил Роберт Сомерсет. – Мы – представители группы ученых из Челтенхэма, вместе занимаемся разными проектами. В частности, к вам нас привело известие о смерти Алана Тьюринга. Мы можем где-нибудь уединиться?

На третьем этаже, наискосок от кабинета суперинтенданта, недавно открыли новую комнату для допросов. На ее стенах висели на редкость уродливые картины. Корелл уже провел там несколько ответственных допросов, – насколько ответственными могут быть допросы в Уилмслоу. Пригласив мужчин подняться на третий этаж, молодой полицейский сразу почувствовал себя хозяином положения. Хотел было предложить гостям чаю, но не решился.

В комнате для допросов ему стало не по себе. Возможно, причиной тому была застывшая на губах Роберта Сомерсета двусмысленная улыбка. Леонард опасливо оглянулся на Оскара Фарли. Тот в задумчивости потирал затылок.

– К сожалению, лучшими стульями мы так и не обзавелись, – сказал Корелл. – И без того с ног валимся к концу рабочего дня.

– Что касается меня, то всё в порядке, – успокоил его Оскар Фарли. – Устроюсь как-нибудь… Вы не виноваты, что я такой долговязый. Отрезать десять-двадцать сантиметров – и было бы самое то. Помимо прочего, я знал вашего отца…

– Как это? – Корелл так и застыл на месте.

– Ну… не то чтобы я хорошо его знал… Но мы встречались несколько раз, и у нас был общий знакомый. Энтони Блант[24], слышали это имя?.. Нет? Тоже знаток искусства, но полная противоположность вашему отцу. Джеймс ведь был консерватором вроде меня. Мне нравилась его книга о Гогене. Об индусах, в общем, тоже, но… это отдельная история. Он был видной персоной, не так ли? Какой оратор…

– Да, иногда в его речах проскальзывали слова правды, – шутливым тоном согласился Леонард.

– Привирал, хотите сказать? Разве не этим занимаются все великие рассказчики? Ставить красоту превыше верности букве – их, можно сказать, профессиональный долг. Благородный порок, если можно так выразиться.

– В нашей профессии, к сожалению, ни в коей мере не допустимый, – добавил Роберт Сомерсет.

– Ни в коей мере, – согласился Корелл, несколько разочарованный тем, что тема его отца, похоже, была закрыта.

– Истина – наша главная проблематика, если можно так выразиться, – продолжал Сомерсет. – Наш долг – не только выяснить, как она выглядит, но и обходиться с ней в высшей степени корректно. Но от этого быстро устаешь, не так ли? – Леонард кивнул. – Иная истина подобна вырвавшемуся крику…

– В большинстве случаев она замалчивается, – возразил Корелл.

– Увы… – согласился Сомерсет. – Вы схватили самую суть. Мы замалчиваем собственные неудачи, чтобы выставить на всеобщее обозрение чужие.

– Возможно.

– Но, как я уже сказал, в деле доктора Алана Тьюринга есть некоторые тонкости, на которые нам следует обратить внимание.

– Что же это за тонкости? – насторожился Корелл.

– Да уж тонкости… – вздохнул коренастый гость. – Не хочу представлять дело более тонким, чем оно есть, но… только для начала давайте договоримся: все сказанное здесь останется между нами.

– Разумеется, – пообещал Корелл.

– Прекрасно! Тогда для начала открою вам, что Алан Тьюринг работал над важными государственными заданиями, суть которых я вам, к сожалению, открыть не могу. Мы безмерно уважали его и скорбим о его уходе. Доктор Тьюринг был в высшей степени странной личностью. Услышь он, что за вздор я сейчас несу, немедленно переключил бы разговор на более достойную тему.

– Вроде обсуждения математической модели роста пятен на шкуре леопарда? – спросил Корелл все в том же шутливом тоне.

– Что-нибудь вроде того… Вижу, вы взялись за него основательно. Но когда человек умирает такой смертью, невольно задаешься вопросом, не совершил ли он какой глупости. Не то чтобы я в этом уверен… Безусловно, и в нашей работе следует надеяться на лучшее, но… исходить из худшего, не так ли?

– Нельзя ли конкретнее?

– Неужели я опять такой загадочный? Это меня удивляет. «Не бурчи себе в бороду!» – говорил мой отец. Я не понимал, что он имеет в виду, у меня ведь не было бороды… так и не обзавелся ею, даже за годы войны… ха-ха… но вы, я вижу, на верном пути. – Он кивнул на покрытый щетиной подбородок Корелла. – Мы, конечно, навели о вас кое-какие справки. Признаться, удивительно, что вы вообще попали в полицию. Но это делает честь и полиции, и вам. Такие, как вы, здесь нужны. То и дело натыкаешься в газетах на статьи о нечистых на руку полицейских. Ну, вот хотя бы в сегодняшних…

Роберт Сомерсет замахал руками, изображая негодование.

– А вы… – продолжал он неожиданно смягчившимся голосом, – то, что произошло с вашей семьей, очень печально… нам жаль…

– Это было давно, – перебил его Корелл.

– Простите мою бестактность. Мне не следовало бы затрагивать эту тему. Я всего лишь пытался… Но о чем это я? Вы просили конкретики, не так ли? Конкретики… Вы уже знаете о… некоторых особенностях доктора Тьюринга. Знаете и… понимаете… Мы и сами долгое время об этом не подозревали. Когда-то Алан был помолвлен с одной девушкой… Оскар знал ее и отзывался о ней с неизменным восторгом. Но потом… когда мы обо всем узнали… ситуация предстала совершенно в ином свете… только не говорите мне, пожалуйста, что я преувеличиваю значение личной жизни. Мы ведь все имеем право делать что хотим в свободное от работы время, так? То, как мы обошлись с Оскаром Уайльдом, можно считать национальным позором. В конце концов, виновником этой драмы был любовник, как там его звали… лорд Альфред Дуглас, именно… по прозвищу Бози… спасибо, Оскар. Он и его отец… ужасные люди! Уж не думаете ли вы, что этот самый Мюррей был Бози Тьюринга? Нет, нет и еще раз нет… здесь, видите ли, есть большая разница. Такой художник, как Оскар Уайльд, может – и даже должен! – позволить себе некоторую свободу. Но когда речь заходит о нас, государственных служащих, следует принять во внимание другие аспекты. Например, необходимость слушать начальство… пусть даже такое, как этот… опять забыл его имя…

– Суперинтендант Хамерсли.

– Суперинтендант Хамерсли, – Сомерсет кивнул. – Даже когда он произносит пламенные речи о Бёрджессе и Маклине… было бы непозволительной дерзостью шутить над ним в духе Алана Тьюринга. Но ваш шеф прав в том, что бегство этой парочки порядком взвинтило нацию. Все занервничали: не осталось ли других шпионов в стране? Неужели Бёрджесс и Маклин единственные? Бедняга Тьюринг был замечательный парень, очень, очень талантливый. Оскар даже считал его гением… Правда, Оскар?

– Вне всякого сомнения, – Фарли кивнул в ответ.