Давид Кон – Последний ряд, место 16 (страница 38)
– Привет, мам!
Дана кивнула. Выражение ее лица было мечтательным.
– Что это?
– Мирра, – еле слышно ответила Дана. – Чувствуешь терпкий запах?
– Я про музыку.
– А-а, это Гайдн. Струнный квартет. Номер не помню, – Дана открыла глаза. – Ты совсем не разбираешься в классической музыке. С этим надо что-то делать.
– Я не разбираюсь в классической музыке, – ответила Алина. – Зато я разбираюсь в своей маме. Ты сидишь в темноте, нюхаешь мирру и слушаешь Гайдна. Что случилось? Ты проиграла процесс?
Дана покачала головой – дескать, нет, ничего я не проиграла, и махнула рукой Алине – дескать, садись. Алина опустилась на диван.
– Так что произошло?
– Ничего. – Дана открыла глаза и нажала на кнопку пульта. Музыка оборвалась. – Я просто отдыхаю. Имею я право отдохнуть после работы в ожидании своей дочери?
– Имеешь, – улыбнулась Алина. – Но обычно ты ждешь меня без мирры и Гайдна.
– Как ты провела день? – спросила Дана, явно не желая отвечать на вопросы дочери.
Алина подняла глаза на мать. От нее не укрылись красные глаза и смытая косметика. «Похоже, она плакала, – решила Алина. – Наверняка какие-то неприятности на работе, о которых не хочет говорить мне».
– Хорошо. К мирре и Гайдну вернемся позже. А сейчас как я провела свой день. Я встретила Дину.
Дана взглянула на дочь и поморщилась, вспоминая.
– Твою подругу?
– Ты ее помнишь?
– Конечно. Вы так дружили, пока ее семья куда-то не переехала.
– Да, они переехали в Кармиэль[54].
– И как у нее дела?
– Отлично. Решила учиться на врача. Выбирает, где ей поступать. В Хайфе или в Иерусалиме. Сейчас приехала к бабушке на две недели. И я пригласила ее на день рождения.
Дана нахмурилась.
– Куда это ты ее пригласила?
– Как куда? К старому Хельмуту.
Дана неловко кашлянула.
– Видишь ли, дорогая. Я думаю, нам стоит отпраздновать твой день рождения дома.
– У нас? – в голосе Алина появились тревожные нотки. Она села на диван рядом с Даной. – Мама, что произошло?
– Ничего. – Дана постаралась улыбнуться как можно более беспечно. – А что тебя так пугает? Отпразднуем дома. Проведем время не хуже, чем у Хельмута.
Но улыбка Даны Алину не убедила. Ее взгляд стал напряженным и даже враждебным.
– У нас все не поместятся, – резко сказала она. – Все тетки. И с твоей стороны, и с папиной. Их дети. Мои подруги. Это же человек тридцать.
– Вот давай и разделим твой день рождения на две части. Сначала мы соберемся здесь. Своей семьей. Со своими тетками и их детьми. А в конце недели ты отпразднуешь еще и у Хельмута. С папой, его сестрами и племянниками.
– А мои подруги? – голос Алины звучал по-прежнему враждебно.
– Пригласи их куда захочешь. Хочешь – к нам, хочешь – к Хельмуту. А хочешь, – Дана радостно улыбнулась, словно нашла решение трудного вопроса, – пригласи их и к нам, и к Хельмуту. Вы же любите собираться. Вот и будет у вас две вечеринки.
– Мама, – произнесла Алина голосом тюремного надзирателя, – что случилось? Я привыкла праздновать свой день рождения у старого Хельмута. Мне нравится праздновать именно там.
– Так, праздник у Хельмута состоится. Но без нашей семьи.
В голосе Алины появились жалобные нотки, а на глазах выступили слезы.
– Я хотела, чтобы на этом празднике были все. Все родные. И со стороны папы, и с твоей стороны.
Дане стало жаль дочь, но она помнила, что хвост собаке лучше отрезать сразу, чем делать это по маленьким кусочкам. И поэтому сказала тоном безапелляционным и не терпящим возражений:
– Увы, но на этот раз отпраздновать вместе не получится.
– Почему? – почти выкрикнула Алина.
Дана вздохнула.
– Я поссорилась с папой.
Алина перестала плакать и отерла глаза ладонью. «Вот в чем причина и мирры, и Гайдна», – говорил ее взгляд.
– Когда, интересно, ты успела?
Дана постаралась придать улыбке все признаки беззаботности и даже веселья.
– Ну, это недолго. Особенно если учесть, что он обозвал меня упрямым поленом.
Алина не смогла сдержать короткий смешок.
– А ты его?
– Тоже как-то назвала. – Дана пожала плечами. – Даже не помню, как именно.
Алина тяжело вздохнула. Дана взглянула на дочь, но на лице Алины не отражалось никаких эмоций. «Неужели она считает меня виноватой во всех бедах? – мелькнула у нее в голове неожиданная мысль. – Неужели я в ее глазах исчадие ада и источник всех проблем, а ее папочка – несчастный ангел, обиженный злой женой? А что, если она, когда ей через три недели исполнится восемнадцать, вдруг заявит, что хочет жить с Габриэлем и переедет в Моца-Иллит?» От этой мысли Дане стало не по себе. Неужели она останется совсем одна с осознанием факта, что ее скверный характер отпугивает каждого, кто приближается к ней? Но она же была права в споре с Габриэлем. Обвинение на основании только косвенных улик – это типичное хамство. Это давление на людей, это нарушение всех правовых норм. Ну, пусть не правовых, но моральных и этических.
– Алина! – Дана погладила дочь по голове. – Перестань расстраиваться. Ну, поссорились. И что? Бывает. Тем более что мы бывшие супруги и вместе уже не живем.
Алина кивнула, но по ее щеке потекла слезинка.
– Почему вы поссорились?
– Неважно, – отмахнулась Дана, подняла глаза на Алину и сказала: – Не сошлись в оценке одного уголовного дела.
– Из-за такой ерунды! – Алина села на диван. Ее сгорбленные плечи выражали искреннюю тоску и страдание. – Из-за какой-то оценки какого-то дела испортили мне день рождения.
Дане стало жалко дочь. Конечно, их развод не прошел бесследно для Алины. Хоть они с Габриэлем и старались улыбаться, делая вид, будто ничего не произошло, говорили друг о друге с прежней теплотой, целовались при встрече и прощании, шутили и подтрунивали друг над другом, но Алина, конечно, все понимала. И прежде всего то, что жизнь уже не будет прежней. Ни у нее, ни у ее родителей. Да, ей скоро восемнадцать. Этот факт казался Дане решением всех проблем. Алина уже большая, она все понимает, она не переживает из-за того, что остается без опеки матери или без поддержки отца. Но сейчас она вдруг поняла, что Алина переживает. Так же, как переживала бы, будь ей пять или десять лет. Привычные устои рухнули. Но не сами. Они обрушили эти устои. Сначала они приучили Алину к мысли, что у нее есть дом, дружная семья и много народу вокруг. Теперь они же лишают ее всего этого. А тут еще этот день рождения…
– Алиночка, ну перестань, прошу тебя. – Дана протянула руки к дочери, но та вскочила с кресла. – Ты прекрасно отпразднуешь день рождения. И даже дважды.
– Я не хочу дважды. – Алина не выдержала, судорожно вздохнула, и по щекам потекли слезы. – Я хотела один раз, но так, чтобы были все.
Дана поднялась, чтобы обнять дочь, но Алина не дала ей такой возможности. Она увернулась от объятий, громко всхлипнула и побежала в свою комнату. Хлопнула дверь, дважды повернулся ключ в замочной скважине.
Дана вернулась к столу. Тяжело вздохнула и достала из портфеля толстую папку с копиями всех документов по делу, полученную от Рафи Битона. Вряд ли она обнаружит что-то новое в этой папке, но Дана привыкла выполнять свои обязанности точно и досконально. Она села за стол и открыла папку.
Протокол осмотра места происшествия. Сухой канцелярский язык. «Осмотр производился при искусственном освещении». Так-так. Здесь ничего нового. План зала. Места, занимаемые зрителями, отмечены синими крестиками, а место, где нашли пистолет, – красным крестом. Протоколы первых бесед со зрителями лейтенанта Канца. Показания работников кинотеатра – двух билетерш и директора. Запись беседы с Олегом Михайловым. Данные наблюдения за Сабиной Пастер. Отчет о ее встречах с Еленой Михайловой. Протоколы баллистической экспертизы и проверки пистолета, подписанные Адиной Бар. Дана вчиталась в отпечатанные строки. «Предметом экспертизы стал пистолет системы Kolibri, обнаруженный на полу в зале номер три кинотеатра Cinemax, а также пуля, найденная в теле российского журналиста Антона Голованова…» Дана перевернула страницу. «Пуля, извлеченная из тела убитого, была выпущена из пистолета, представленного на экспертизу. Это следует из характерных следов, оставшихся на пуле…» Кто бы сомневался! «Выстрел был произведен с расстояния от двух до четырех метров. Стрелявший находился правее жертвы, пуля вошла в тело под углом в восемьдесят четыре градуса к поверхности тела убитого, что позволяет сделать вывод о том, что стрелявший находился чуть ниже жертвы. Исходя из ситуации в зале номер три, произвести выстрел могли зрители, занимавшие места справа от прохода (если стоять лицом ко входной двери в зал) в рядах от шестнадцатого до двадцатого». Дана сверилась с планом зала. Все так и есть. Либо Зак, либо Пастер. Остальные места были пусты. Улика, конечно, косвенная, но оспорить ее в зале суда будет нелегко. Дана отложила документ и взяла следующий. Экспертиза медицинского осмотра тела. «Смерть наступила мгновенно как следствие проникновения постороннего предмета (пули калибра 2,7 миллиметра) в сердечную мышцу, вызвавшее обильное внутреннее кровотечение из-за разрыва верхней полой вены. Кровь заполнила правое предсердие и привела…» Здесь все понятно. «Внешнее кровотечение незначительное из-за малого калибра пули. Кровь имеется только на одежде убитого в районе входного отверстия». С этим тоже нет никаких вопросов. Дальше – о разбитой губе. «Ранка расположена с правой стороны на нижней губе жертвы. По всей вероятности, получена в результате удара твердым предметом». Интересно, что это за «твердый предмет»? Кулак? Или, может быть, бита? Дана вернула документ в папку и достала конверт с надписью: «Фотографии с места преступления». Она открыла конверт и достала крупноформатные цветные снимки. Пистолет на полу под креслами. Снимок зала и входной двери, около которой еще заметен влажный след – следствие падения профессора Берга. Тело Антона Голованова в кресле последнего ряда. Голова на плече, красное пятно на груди. Дана собрала фотографии и вернула их в конверт.