Давид Гроссман – Когда Нина знала (страница 43)
«Ага». Ее ноздри раздуваются. Она в воздухе ловит и просеивает ситуацию, но сейчас еще слишком сонная, чтобы ее расшифровать. Берет сигарету из Вериной руки. «Но когда вы спустились? Я ничего не услышала. А тут кофе получить можно? Голова от виски трещит».
Мы с Рафи кидаемся к пустой стойке ресепшена, звоним в настольный колокольчик. Заспанный служащий говорит, что попытается что-нибудь сделать, но что, в общем-то, шансов мало, потому что кухня открывается только через час. Мы с Рафи стоим, облокачиваясь на стойку, смотрим оттуда на Веру, которая болтает с Ниной. «Что за виски?» – спрашивает Рафи. А я оставляю его вопрос без ответа. Нина что-то говорит, Вера смеется, откидывает голову назад и смеется.
«И я не успела ее спросить, сделала ли бы она и сегодня…»
«Заметил».
«Жаль, что ты не напомнил мне раньше».
«Ага».
«И ты знал, что так все было, да?»
«Как это так?»
«Что они дали ей право выбора».
«Да».
Он собирает все силы, чтобы не уклониться от моего взгляда.
«Так, в общем-то, ты знал, что Нину просто кинули».
«Что… Не понял».
«Что ее и кинули, и предали».
Это слово глубоко его пронзает.
«Понимаешь? Она не только что бросила свою дочку, она еще и предала ее, свою дочку, мою маму, предала ее».
«Да. Так оно и есть, – бормочет он. – Брошенная и преданная».
Обе окутаны дымом, который поднимается к висящей над ними лампочке. Вера делает короткие, частые затяжки. Нина курит медленно, с наслаждением. Обводит нас троих бесхитростным взглядом. Мы с Рафи сигналим ей, что с кофе проблема. Она делает знак: «Может, выйдем, поищем какую-нибудь кафешку на набережной». – Мы киваем: – «Давай». Она показывает: «Вот только докурю». Нина втягивает дым с удовольствием. Мы с Рафи и Вера едим ее глазами.
Все такая же странная, с этой своей неуловимостью.
Она здесь и не здесь. Ты ее видишь, но и о ней вспоминаешь.
Во вторник или в среду, а то через неделю, кто разберет, кто может такое запомнить, ее забирает новая надзирательница. Тянет ее за собой на веревке, и ходьба с ней почти терпима. Без столкновений и без падений, будто обе научились двигаться согласованно. Судя по голосу, та совсем молодая, а судя по произношению, тягучему, смешному, она из Монтенегро. Трудно поверить, до чего она болтлива. Она уже прошла перевоспитание. Прошла все его стадии. Начала, как Вера, с «бойкотируемых», таких, которых все игнорируют и которых за человека не считают. Перешла в «бандитки», члены шаек, являющиеся отбросами человеческого общества, и вот добралась до «бригадирш», которые сознались в преступлениях, совершенных и несовершенных, согласились стать доносчицами и вернулись под крыло товарища Тито.
Надзирательница веселится: скоро она выйдет отсюда домой. Выучится на портниху и выйдет замуж. У нее уже есть жених, который ждет ее в деревне. Толстоват, но парень хороший и с толковой специальностью – бондарь. У них будет пятеро детей. Вера ее слушает. Красивые звуки. Она вся обратилась в слух: не может быть, чтобы надзирательница так с ней разговаривала. Вере бы лучше, чтобы помолчала, чтобы даже не обращала на нее внимания. Чтобы какая мысль случайно не выскочила у нее изо рта.
Когда они поднялись на вершину, молодуха радостно расхохоталась при виде огромного моря и открытых просторов, и от звуков ее голоса у Веры перехватило дыхание.
«Как девчонка», – подумала Вера.
«Пошли, шкура, посмотрим, – говорит надзирательница почти ласково, – ты уже знаешь, где утром стоять?»
Вера кивает, показывает на свои глаза. Девчонка хохочет: «Забыла! Вот же я тупица. Стой тут. Сейчас не шевелиться!»
«Начальница, – шепотом спрашивает Вера, – зачем я здесь?»
«Что зачем?» – спрашивает надзирательница и бьет ее в грудь, но не сильно. Просто по долгу службы.
«Что здесь со мной делают? Что я здесь делаю?»
Молчание. Теперь уж точно перешла все границы.
«А тебе что, не сказали?»
«Нет».
«Никто не сказал?»
«Нет».
Та изумленно хохочет. Можно представить себе, какие у нее крепкие белые зубы и красные десны.
«Так с чего
Вера идет ва-банк: «Потому что ты человек».
Она слышит, как на мгновение прервалось девчонкино дыхание. Словно твой младенец перед тем, как внезапно зайдется плачем. В этой девушке есть что-то, что в Голи-Отоке почти невероятно. «Понимаешь… это не… мне нельзя… – И потом быстро, шепотом Вере на ухо: —Тут есть растение начальницы Марьи, знаешь, да?»
«Нет».
«Даже этого тебе не сказали?»
«Нет».
«Начальница Марья привезла его из своего дома».
«Из дома?» Вере в голову не приходило, что начальница Марья, она из какого-то дома. От этого просто сносит крышу. И что значит растение? Что здесь делает растение?
«Она из какой-то деревни возле Риеки».
«Но зачем?»
«Что зачем? Чтобы выросло».
«Кто?»
«Растение. Ее саженец».
«Не понимаю», – в отчаянии бормочет Вера.
«Здесь ничего не растет, верно?» – произносит девушка то, что Вера и так знает. В голых валунах ни один саженец не может пустить корни.
Она слышит, как открывается пробка фляжки. Вода льется в изобилии. Брызги летят с земли на ее руки. Она жадно их слизывает, знает, что эта надзирательница не станет больно избивать.
«Оно большое?»
«Кто?»
«Растение».
«И вопросы же у тебя… хватит, заткнись, шкура». Вера представляет себе, как молодое лицо надзирательницы кривится от раскаяния, что по доброте душевной язык распустила.
«Пожалуйста, начальница, только это мне скажите, я обязана знать».
«Да малюсенькое оно, – бурчит надзирательница. – Я тебе чайной ложкой глаза вытащу, если кому расскажешь про то, что говорили. – И хохочет: – Ладно. Глаз у тебя так и так уже нет. А теперь не шевелись, выполняй свою работу как положено и заткнись, поняла меня?»
«Но что у меня за работа?»
Девчонка удаляется. Вера даже не ждет, пока ее шаги затихнут вдали, и спешит быстренько наклониться. От запаха голова идет кругом. Мокрая, богатая земля, земля из другого мира. Она не осмеливается воткнуть в эту землю пальцы, помешать ее, в ней поваляться. Она тут же выпрямляется, напуганная и счастливая. Вытягивает руки. Кто думал, что может быть такой голод на земле? Она слышит собственный смех. Как давно не слышала этот звук.
Здесь есть маленькое растеньице. Эта мысль так радует и волнует ее, будто ей положили в руки ребенка.
Ночью к ней на нары протиснулась какая-то женщина. Вера пробудилась от ужаса. Видимо, пришли ее забирать. Допрос или что-нибудь и похуже. Женщина, приложив ей руку ко рту, велит ей молчать и шепчет: «Я знаю, что ты делаешь наверху, на горе».
«Ты кто?»
«Неважно. Не ори».
«Откуда ты знаешь?»
«Надзирательницы говорили. Там есть какое-то растение, верно? Саженец? Что-то Марьино?»