Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 39)
Герда подошла к нему и поднесла ладонь к его губам. Дыхание Тедди было не сильнее, чем взмах крыльев бабочки.
Когда наступил вечер, залы санатория умолкли. Голубые сойки сделали последний рывок в пондерозе возле окна Тедди, и Герда взяла его холодную влажную руку. Она уже не могла смотреть на него, и отвернулась к окну, наблюдая, как Арройо-Секо превращается в черную яму. Горы Сан-Габриэль превратились в черные силуэты чего-то большого, черного и безликого, нависшего над долиной, в которой Вэуды жили среди каньонов и апельсиновых рощ. Герда затаила дыхание, чтобы не потерять сознание. Когда она, наконец, выдохнула воздух и утерла слезы своей манжетой, то уронила руку Тедди. Она снова поднесла ладонь к его носу, а затем, ночью, она уже знала, что Тедди Кросс ушел по своей воле.
Часть третья.
Дрезден, 1930 год
Глава 19
Поезд Эйнара вошел в Германию. Он остановился на коричневом поле, - темное серебро с инеем. Солнце в январском небе было слабым, и березы, испещерившие поле, сжались от ветра. Все, что Эйнар мог увидеть - это плоская земля вплоть до серого неба на горизонте. Вокруг больше ничего не было. Ничего, кроме дизельного трактора, заброшенного на зиму, красное металлическое сиденье которого дрожало на ветру.
Пограничный патруль проверял паспорта в поезде. Эйнар слышал офицеров в соседних вагонах, стук их сапогов тяжело отдавался по полу. Офицеры говорили быстро, но им было скучно. Слышалось тонкое хныканье женщины, объясняющей, где ее документы, и один из офицеров перебил ее: “Nein, nein, nein.”*
Два офицера подошли к купе Эйнара, и в груди у него дрогнуло, словно он был повинен в чем-то. Офицеры были молоды и высоки, их форма плотно прилегала к плечам, и Эйнару стало неловко. Лица офицеров блестели под козырьками шапок, как медные пуговицы на их манжетах. Эйнар внезапно подумал, что юные офицеры будто бы сами были сделаны из меди, - золотой, блестящей и холодной. От них исходил металлический запах, - вероятно, запах крема для бритья, предоставленного правительством. Один из офицеров жевал окурок, а костяшки пальцев его партнера были в царапинах.
Эйнар сразу же почувствовал, что разочаровал патруль. По всему было видно, что Эйнар он не мог причинить никаких проблем. Офицер с серыми ногтями потребовал паспорт Эйнара. Датский язык в паспорте не заинтересовал его. Офицер открыл паспорт, глядя на своего напарника. Ни один из дышавших ртом офицеров не проверил информацию в документах и не взглянул на сделанную так давно фотографию на студийных ступенях с затхлым запахом от Рундеторна*, чтобы сравнить ее с лицом Эйнара. Офицеры ничего не сказали. Первый бросил паспорт на колени Эйнара. Второй, чьи глаза сузились на Эйнаре, ударил себя в живот. Медные пуговицы на его манжете задрожали, и Эйнар ожидал услышать звон колокола. Офицеры ушли, и поезд снова тронулся в путь. На поля Германии, которые вспыхивали весной буйными желтыми цветами и пахли почти мертвым соблазнительным запахом, опустилось послеполуденное затишье.
Остальная часть поездки Эйнара была мучительной. Герда спросила его, хочет ли он, чтобы она поехала вместе с ним. Теперь Эйнар думал о том, что причинил ей боль, ответив отказом. “Но почему бы и нет?” - настаивала она. Они с Эйнаром находились в передней комнате коттеджа, и Эйнар не ответил. Ему было трудно признать это, но ему казалось, что если Герда будет с ним, у него не хватит смелости пройти через это. Герда напоминала бы ему о прежней жизни, в которой они были счастливы. Эйнар и Герда были влюблены. Если бы она поехала ним, Эйнар опасался, что отменит встречу с профессором Болком в последний момент. Возможно, вместо этого он сказал бы Герде, что они должны пересесть на другой поезд во Франкфурте и отправиться на юг, - обратно в Ментон, где чистый солнечный свет и море могут все превратить в пустяк. Сказав “Нет, я поеду один”, Эйнар почти чувствовал запах лимонных деревьев в парке перед муниципальным коттеджем. Будь Герда с ним, Эйнар мог сказать, что возвращается в Блютус, в фермерский дом рядом с полями сфагнума, где теперь жила другая семья. Возможно, он попытался бы убежать и взял бы Герду с собой в комнату своего детства, где перьевой матрас был маленьким и тонким, а стена у кровати исцарапана рисунками Ханса и Эйнара. В комнату, где на ногах кухонного стола была ободрана краска, когда Эйнар спрятался под ним и услышал, как отец обратился к бабушке: “Принесите мне еще чай, прежде чем я умру”.
Перед отъездом Эйнара из Парижа Карлайл спросил его, понимает ли он, во что ввязывается. “Ты действительно знаешь, что Болк хочет с тобой сделать?”
На самом деле, Эйнар не знал подробностей. Он знал, что Болк преобразит его, но даже Эйнару было трудно представить, как именно. Он знал, что профессор проведет ряд операций. Удаление его мужских половых органов, которые он все больше и больше ощущал, как паразитическую бесполезность, словно бородавки.
“Я все еще думаю, что вместо Болка ты мог бы увидеть Бусона” – настаивал Карлайл. Но Эйнар выбрал план Герды. В ту ночь, когда они тихо лежали под постельным бельем, а их мизинцы переплелись, он не доверял больше никому в мире.
- Позволь мне поехать с тобой, - в последний раз пыталась Герда, поднося руку к груди, - тебе не нужно проходить через это в одиночку.
- Но я смогу это сделать, только если буду один. В противном случае ... - он помолчал, - мне будет слишком стыдно.
***
Итак, Эйнар путешествовал один. Он видел свое отражение в окне поезда. Его лицо было бледным и тонким. Это заставило его вообразить себя отшельником, который много лет не поднимал лицо к окну своей лачуги.
В кресле напротив Эйнара лежала «Франкфуртер Цайтунг», забытая женщиной, ехавшей с младенцем. В газете был некролог человека, сколотвшего состояние на цементе. В некрологе была его фотография, на которой мужчина выглядел грустным. В его лице было что-то, напоминающее ребенка.
Эйнар откинулся на спинку сиденья и наблюдал за своим отражением в окне. Когдапришел вечер, отражение стало более темным и угловатым, и в сумерках он не узнал лицо на стекле. Затем отражение исчезло полностью. Снаружи не осталось ничего, кроме отдаленных огней деревни, и Эйнар сидел в темноте.
«Мы не знали, с чего начать некролог», - думал он. Герда написала черновик и доставила его на стол редакции газеты. Возможно, им следовало начать именно с этих слов - молодым репортерам с тонкими светлыми волосами из Национал-демократа. Они брали проект Герды и переписывали его, понимая, что это неправильно.
Эйнар чувствовал тряску поезда и размышлял над тем, как должен будет начаться его некролог.
«Он родился на болоте. Маленькая девочка родилась мальчиком там, на болоте. Эйнар Вегенер никогда никому не рассказывал, но его первым воспоминанием был солнечный свет, падавший через ворот летнего платья бабушки. Мешковатые рукава, свесившиеся в кроватку, чтобы удержать его. Он вспоминал - нет, чувствовал, - что белое летнее платье будет окружать его всегда, словно это такой же незаменимый элемент, как свет и тепло. Эйнар был в своем крестильном платье. Кружева, сотканные его тетушками для погибшей матери, свисали вокруг него. Платье висело у его ног, и позже оно напоминало Эйнару о кружевных шторках, висевших в домах датских аристократов. Румяный хлопок штор падал на плинтус и касался досок черного дубового пола, отполированного пчелиным воском костлявой служанкой. На вилле, где родился Ханс, были именно такие шторы, и когда он (девочка, рожденная мальчиком на болоте) приблизился, чтобы коснуться их, баронесса Аксгил защелкала языком - это был самый тонкий язык, который когда-либо видел Эйнар...»
Некролог не учел бы эту часть. Он также не упомянул бы Эйнара, сидевшего на Туборге и писавшего канал в тот вечер, когда он продал свою первую картину. Он был молодым человеком из Копенгагена; его твидовые брюки собирались на талии, а на ремне была пробита еще одна дырочка при помощи молотка и гвоздя. Эйнар учился в Королевской академии изящных искусств за стипендию для мальчиков из страны. Никто не ожидал, что он займется этим всерьез только для того, чтобы узнать пару-тройку трюков об обрамлении и переднем плане, а затем вернется в болота, где он мог рисовать карнизы ратушей северной Ютландии со сценами, изображавшими норвежского бога Одина. Но тогда, в тот ранний весенний день, когда воздух все еще кристаллизовался в легких, человек в плаще остановился в академии. Студенческие картины висели на стенах коридоров вокруг открытой лестницы с белой балюстрадой, где через несколько лет Герда возьмет лицо Эйнара в свои руки и влюбится в него. На стене висела маленькая картина Эйнара с черным болотом в рамке из искусственного сусального золота, за которую он заплатил деньги, заработанные на медицинских экспериментах в «Коммунхоспиталете».
Человек в плаще говорил мягко. По залам академии разнеслись слова о том, что он торговец из Парижа. На нем была широкополая шляпа, обтянутая полоской кожи, и ученики едва могли видеть его глаза. Его рот обрамляли маленькие светлые усы, а слабый запах газетной бумагитянулся за ним, как шлейф. Господин Рамп, бывший менее талантливым потомком г-на Г. Рампа, представил себя незнакомцу. Рамп сопроводил человека через залы академии с серыми, неокрашенными, но чистыми полами. Рамп попытался остановить незнакомца перед полотнами, нарисованными его любимыми учениками, изображавшими девушек с волнистыми волосами и взъерошенными, словно яблоками, грудями; и мальчиков с бедрами, как окорока. Но человек в плаще, который ответил (хотя никто не мог этого подтвердить): «У меня есть свой язык для таланта», отказался поддаваться предложениям г-на Рампа. Незнакомец кивнул перед картиной мышки с сыром, сделанной Гертрудой Грубб, - девушкой с такими же желтыми и пушистыми бровями, как если бы канарейка уронила на ее лицо два перышка. Он также остановился перед сценой, изображавшей женщину, продающую лосося, нарисованную Софусом Брандесом, - мальчиком, чей отец был убит на пароме в Россию из-за единственного взгляда на юную невесту убийцы. Затем человек в плаще остановился перед маленькой картиной Эйнара, на которой изображалось черное болото. На картине была ночь, дубы и ивы отражали только тени, а земля была темной и влажной, как масло. В углу, рядом с покрытым слюдой валуном была нарисована маленькая белая собака, спящая на холоде. Лишь за день до визита господина в плаще господин Рамп заявил, что картина «слишком темная для датской школы», и определил для нее не самое лучшее место на стене - рядом с туалетом.