Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 2)

- Для моего портрета Анны, - снова повторила Герда, а затем добавила:

- Я бы сделала это для тебя.

На щеке Герды был неглубокий шрам от ветряной оспы. Она слегка касалась его пальцем, и Эйнар знал, что она делала так, когда бывала встревожена.

Герда опустилась на колени, чтобы расшнуровать ботинки Эйнара. Её волосы были длинные, желтоватого цвета, и пожалуй, более «датского», чем у мужа. Обычно она заправляла их за уши, когда хотела приступить к делу; теперь же они скользили по ее лицу, пока она пыталась развязать узлы на шнурках Эйнара. От Герды пахло апельсиновым маслом с надписью «ЧИСТЫЙ ПАСАДЕНСКИЙ ЭКСТРАКТ», которое ее мать присылала раз в год. Мать думала, что Герда пекла торты, добавляя в них масло, но вместо этого Герда использовала масло, смазывая кожу за ушами.

Герда помыла ноги Эйнара в тазике. Она нежно и ловко протягивала морскую губку между пальцами его ног. Эйнар засучил брюки повыше. Он вдруг подумал, что его икры выглядят стройными. Эйнар осторожно выставил ногу вперед, и Эдвард VI ринулся слизывать воду с его мизинца, который от рождения был без ногтя и напоминал головку молотка.

- Никто об этом не узнает, Герда? - прошептал Эйнар, - ты никому об этом не скажешь, верно?

Он был взволнован и напуган. Его сердце забилось в горле.

- Кому я могу сказать?

      - Анне!

- Анне не нужно знать, - ответила Герда.

Впрочем, Анна была первой оперной певицей Дании, подумал Эйнар. Она привыкла к мужчинам, одетым в женскую одежду, и женщинам, одетым в мужскую. Актеры – травести. Это старейший трюк в мире. И на оперной сцене это ничего не значило. Ничего, кроме путаницы. Путаницы, которая разрешится в заключительном акте.

- Никому ничего не нужно знать, - повторила Герда, и Эйнар, который чувствовал себя так, словно свет театральных рамп направлен на него, начал расслабляться и натягивать чулок на икру.

- Ты надеваешь наоборот, - сказала Герда, поправляя шов, - надевай осторожно.

Второй чулок порвался.

      - У тебя есть еще один? – спросил Эйнар.

Лицо Герды застыло, словно она напряженно думала о чем-то, но затем она направилась к гардеробу из морёного ясеня. Это был шкаф с овальным зеркалом на двери и тремя ящиками с латунными ручками-кольцами. Верхний ящик Герда запирала на маленький ключ.

      - Эти прочнее, - сказала Герда, протягивая Эйнару вторую пару.

Сложенные аккуратным квадратом чулки казались Эйнару кусочком тела, фрагментом кожи Герды, коричневым от летнего отдыха в Монтене.

- Пожалуйста, будь осторожен, - попросила она, - я собиралась надеть их завтра.

Просвет между волосами Герды открывал полоску серебристо-белой кожи, и Эйнар задался вопросом, о чем она думает, глядя исподлобья и поджав губы? Она была сосредоточена, и Эйнар чувствовал, что не вправе ничего спрашивать. Ему казалось, что его рот связан старой, испачканной краской тряпкой, и потому задавался вопросом о своей жене молча, с оттенком обиды, едва заметным на бледном и гладком, как кожица молодого персика, лице.

- Разве ты не хорошенький? - сказала Герда однажды, много лет назад, когда они впервые остались наедине.

Должно быть, Герда заметила, как ему некомфортно. Она подошла к Эйнару, провела рукой по его щеке, и сказала:

- Это ничего не значит.

А затем добавила:

- Когда ты перестанешь беспокоиться о том, что скажут другие люди?

Эйнар любил, когда Герда делала подобные заявления. То, как она хлопала в ладоши и провозглашала свое мнение, словно символ веры перед остальным миром. Он считал, что это ее самая американская черта, кроме разве что склонности к серебряным украшениям.

- Хорошо, что у тебя мало волос на ногах, – сказала Герда, будто бы замечая это впервые.

Она смешивала масляные краски в маленьких керамических чашках.

Герда закончила верхнюю часть портрета Анны, которая от поедания сочной и жирной лососины и сама подёрнулась слоем жирка. Эйнар был впечатлен тем, как Герда изобразила руки Анны, держащие букет лилий. Пальцы были тщательно прорисованы: костяшки, морщинки, ногти - чистые, но тусклые. Лилии были красивые, лунно-белые, окрашенные ржавыми точками пыльцы.

Герда была противоречивым художником, но Эйнар никогда не говорил ей об этом. Вместо этого он хвалил ее столько, сколько мог, и пожалуй, даже слишком много. Он помогал ей во всем, где это было возможно, учил ее методам, которые, как он думал, она не знала. Особенно о свете и перспективе. Если Герда когда-нибудь найдет правильную тему, Эйнар не сомневался, она стала бы прекрасным художником.

Облако над Домом Вдовы сместилось, и солнечный свет упал на незавершенный портрет Анны. В качестве подиума для модели Герда использовала лакированный багажный сундук, купленный у кантонской прачки, которая через день собирала белье, оповещая о своем приходе не кличем на улице, а звоном золотых тарелочек, прикрепленных к пальцам.

Стоя на сундуке, Эйнар почувствовал головокружение и жар. Он опустил взгляд на голень: шелково-гладкую, за исключением пары волосков, прорывающиеся сквозь ткань, словно крошечные ростки боба. Желтые туфли были слишком изящные, чтобы поддерживать его, но его стопы естественно изогнулись, словно расправляя давно не использованные мышцы. Что-то пронеслось у Эйнара в голове, и заставило подумать о лисе, преследующей полевую мышь: тонкий, рыжий нос лисы в поисках мыши разрывает борозды бобового поля.

- Стой спокойно, - попросила Герда.

Эйнар посмотрел в окно и увидел рифлёный купол Королевского театра, для оперной труппы которого он иногда рисовал декорации. В это время внутри Анна репетировала «Кармен». Ее мягкие руки демонстративно вздымались перед холстом, на котором он изобразил севильскую арену для быков. Иногда, когда Эйнар рисовал в театре, голос Анны разносился по залу, словно по медной водосточной трубе. Он заставлял его так сильно содрогаться, что кисть смазывала декорацию, и он тер кулаком глаза. Анна не была обладательницей прекрасного голоса. Он был грубоватым, печальным, напоминающий мужской и женский одновременно. Тем не менее, он резонировал больше, чем голоса большинства датчан, которые часто были тонкими, чистыми, и слишком приятными, чтобы вызывать дрожь. Голос Анны имел южный колорит, согревающий Эйнара, словно ее горло было раскаленным от углей. Ему хотелось слезть с лестницы за кулисами и убежать, чтобы слушать, как Анна, в тунике из белой овечьей шерсти, открывая квадратом рот, репетирует с дирижёром Дювиком. Она наклонялась вперед во время пения. Анна всегда говорила, что это сила музыки тянет ее к оркестровой яме.

«Я думаю о тонкой серебристой цепочке, соединённой с концом дирижёрской палочки, и прикреплённой вот здесь», - рассуждала она, указывая на родинку на подбородке. «Без этой цепочки я практически не знала бы, что и делать. Без нее я не была бы собой».

Во время рисования Герда убирала волосы черепаховым гребнем, отчего лицо ее выглядело крупнее. Эйнар словно смотрел на нее сквозь сосуд с водой. Герда была, возможно, самой высокой женщиной из тех, которых он когда-либо знал. Идя по улице, она возвышалась настолько, что могла рассматривать поверх половинчатых занавесок жителей первых этажей. Рядом с ней Эйнар чувствовал себя маленьким, словно ее сыном, смотря на нее снизу вверх и дотягиваясь до ее свисающей руки. Ее халат с накладными карманами был сшит на заказ. Швея, которая замеряла ее, изумлялась, почему Герда, такая крупная и здоровая женщина, оказалась не датчанкой.

Герда рисовала с чуткой сосредоточенностью, которой Эйнар так восхищался. Она была способна легким мазком изобразить блик в левом глазу, и услышав звонок в дверь, тут же принять посылку с молоком, а затем без труда вернуться к слегка матовому блеску в правом глазу. Рисуя, она напевала, как она их называла, «костровые песни». Она повествовала человеку, которого рисовала, о своем детстве в Калифорнии, где в апельсиновых рощах ее отца гнездились павлины. Она рассказывала своим натурщикам (Эйнар нечаянно услышал это, стоя на темной лестнице у двери квартиры, когда однажды вернулся домой) о все более долгих промежутках между моментами их интимной близости.

- Он принимает это слишком близко к сердцу, но я не виню его, - говорила она, и Эйнар представлял, как она заправляет волосы за уши.

- Они сползают! - заметила Герда, указывая кистью на чулки, - подтяни!

- Без этого никак?

Моряк снизу хлопнул дверью, и стало тихо, не считая смеха его хихикающей жены.

- Ах, Эйнар! - воскликнула Герда, - ты когда-нибудь расслабишься?

Ее улыбка постепенно исчезала с лица. Эдвард VI вбежал в комнату и начал копаться в постельном белье, а затем послышался звук, похожий на вздох младенца. Эдвард VI был старым псом, родившимся на торфяных болотах. Его мать и весь ее выводок утонул в вязкой трясине.

Их квартира находилась на чердаке здания, которое в прошлом веке правительство открыло для вдов рыбаков. Окна смотрели на север, юг и запад, и в отличие от многих других домов в Копенгагене, дом мог предоставить Эйнару и Герде достаточно места и света для занятий живописью. Супруги едва не переехали в Кристианову Впадину, на другую сторону гавани, где художники жили по соседству с проститутками и азартными пьяницами, неподалеку от цементных фабрик и их импортеров. Герда сказала, что может жить где угодно, и не находит такую обстановку жалкой, но Эйнар, который первые свои пятнадцать лет спал под соломенной крышей, воспрепятствовал этому и нашёл жилье в Доме Вдовы. Дом с фасадом, выкрашенным в красный цвет, находился в одном квартале от Новой Гавани. Слуховые окошки торчали из черепичной крыши, а мансардные окна были прорублены высоко на скате. Другие здания на улице были выбелены, а их восьмипанельные двери были выкрашены в цвет бурых водорослей.