Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 13)
Картины Герды были большими, и к тому же, блестящими. Она покрывала их лаком. Они были настолько блестящими, что их можно было чистить, словно окна. Немногие критики, которые пришли в галерею, ходили вокруг стульев с красными подушками и ели медовые крекеры, которые Герда поставила в серебряном блюде. Она следила за критиками, чьи маленькие блокноты оставались открытыми и волнующе пустыми.
- Это Анна Фонсмарк. Вы знаете, меццо-сопрано, - говорила Герда, - с ней столько проблем, когда она позирует...
Или:
- Это скорняжник короля. Вы обратили внимание на венок из норок в углу, символизирующий его торговлю?
Она говорила все это, и тут же жалела об этом. Тупость ее комментариев звенела в воздухе, словно это был второй слой лака на картинах. Герда думала о том, что сказала бы обо всем этом ее мать, и краснела, но иногда в Герде появлялось слишком много энергии, которая словно жидкость перетекала вверх-вниз по ее позвоночнику.
Герда вынуждена была признаться самой себе, что некоторые критики пришли только потому, что она - жена Эйнара.
- Эта выставка и Эйнара тоже? - спрашивали некоторые из них, - когда мы можем ожидать его следующую выставку?
Один из критиков пришел потому, что Герда была калифорнийкой. Он надеялся услышать о пленэре художников, работавших там, словно Герда могла что-то знать о бородатых мужчинах, смешивающих краски в поразительном свете лагуны Нигель.
В период сильной жары, который совпал с выставкой Герды, в галерее Кристалгад было тесно и пахло сырами из магазина по соседству. Герда была обеспокоена тем, что запах “фонтина” обоснуется на ее холстах, но Эйнар сказал, что это невозможно из-за слоя лака.
- Они непроницаемы, - заметил он, глядя на ее картины, которые отдавали эхом, словно колеблющаяся летучая мышь.
На следующий день, вернувшись в квартиру, Герда обнаружила Лили, вязавшую крючком сетку для волос. Спицы лежали у нее на коленях. Ни Эйнар, ни Герда ни разу не обсуждали происшествие с окровавленным носом Лили на балу художников. Но примерно через месяц после этого, в пору вспышки жары в течении трех дней в июле, нос Лили стал кровоточить снова. Эйнар утверждал, что беспокоиться не о чем, но Герда волновалась за него, словно мать за больного сына.
В последние дни Герда вставала по ночам. Она рисовала бледную Лили, лежавшую на руках Хенрика. Картина была большой, почти в натуральную величину. С ее яркими красками и плоскими формами картина выглядела живее, чем сцена кровотечения из носа Лили на балу художников. Фоном в памяти Герды служил фонтан с бронзовыми викингами и изрыгающими воду драконами. Хрупкая Лили заполняла картину. Руки мужчины обвились вокруг нее, и его волосы падали ей на лицо.
«Она никогда не забудет его», - сказала себе Герда, рисуя смесь альпинистского ужаса, смятения и негодования, по-прежнему ощутимое каждой частью тела. Она знала: что-то изменилось.
- Давно ты здесь? – прямо спросила Герда.
- Около часа, - спицы продолжали лежать у Лили на коленях, - Я вышла на улицу, прошла через Когенс Хаве, и вязала, сидя на скамейке. Ты видела розы?
- Ты думаешь, это хорошая идея для тебя? Выходить на улицу в полном одиночестве?
- Я была не одна, - сказала Лили, - Хенрик встретил меня. Он встретил меня на скамейке.
- Хенрик… - произнесла Герда, - Понятно, - краем глаза Герда изучала своего мужа.
Она понятия не имела, чего хотела от него, от Лили. И все же, её муж сидел на стуле, одетый в коричневую юбку и белую блузку. В старомодные туфли с оловянными пряжками, которые Герда дала ему в тот самый первый день... Да, это был он. Смутное сожаление заполнило горло Герды. Она хотела как можно меньше вовлекаться в появления и исчезновения Лили. Герда поняла, что никогда не узнает, как правильно поступить.
- И как рыбий художник? - спросила Герда.
Лили подалась вперед в своем кресле и начала рассказывать историю о недавней поездке Хенрика в Нью-Йорк, где он обедал с миссис Рокфеллер.
- Он становится серьезным художником, - продолжала Лили, цитируя людей из мира искусства, отзывавшихся о Хенрике.
- Знаешь, он сирота, - сказала Лили, описывая юность ученика матроса на шхуне, который ловил рыбу в Северном море. Затем Лили рассказала, что Хенрик признался ей на скамейке Когенс Хаве, что никогда не встречал девушек, похожих на Лили.
- Мне ясно, как он относится к тебе, - Герда видела теплое выражение на лице Лили.
Герда только что вернулась после сложного дня в галерее. Десять ее картин все еще висели на стенах не проданными. Теперь все это - вид ее мужа в простой кружевной юбке, история Хенрика, получившего приглашение на обед с миссис Рокфеллер в национальном клубе искусств на Грамерси Парк, странные мысли о Лили и Хенрике на скамейке в тени Русенборг-слот поглотили ее.
- Скажи, Лили, ты когда-нибудь целовала мужчину? - вдруг спросила Герда.
Лили замерла. Ее кружево медленно опустилось на колени. Вышло так, что вопрос сорвался с уст Герды против ее воли. Она никогда не задавалась этим вопросом раньше, потому что Эйнар всегда был сексуально неуклюжим и не проявлял инициативы. Но Герда никогда не чувствовала такую тоску. Без Герды Эйнар никогда бы не нашел Лили.
- Может, Хенрик был первым? - спросила Герда, - он первым поцеловал тебя?
Лили подумала об этом, и её брови взлетели вверх. Через половицы был слышен просаженный картофельной водкой голос моряка. “Не ври мне”, - кричал он, - “я знаю, когда ты мне лжешь!”
- В Блютус, - начала Лили, - был мальчик по имени Ханс.
Герда впервые услышала о Хансе. Лили рассказывала о нем с упоением, держа в воздухе прижатые друг к другу ладони. Казалось, словно она находилась в трансе, рассказывая Герде о его трюках на древнем дубе, нежном голосе и воздушном змее в виде подводной лодки, который утонул в болоте.
- И ты ничего не слышала о нем с тех пор? - спросила Герда.
- Я знаю, что он переехал в Париж, - сказала Лили, возобновляя вязание крючком, - он арт-дилер, и это все, что я знаю. Он предлагает искусство американцам.
Затем Лили встала и пошла в спальню, где Эдвард VI рычал во сне, и закрыла за собой дверь. Через час Эйнар вернулся так, словно Лили вовсе не появлялась. Кроме запаха мяты и молока все было так, словно на самом деле Лили никогда не существовало.
Через две недели ни одна из картин Герды так и не была продана. Герда винила в отсутствии успеха экономику. Со времен великой войны прошло семь лет, и датская экономика умирала, задыхаясь от спекуляций. Герде не удалось удивить и проявить себя. Они с Эйнаром поженились, и его репутация мешала ей. Эти маленькие темные рисунки болот и штормов, некоторые из которых были нарисованы не более чем серой краской на черном фоне, приносили ежегодно все больше и больше крон. Тем временем Герда не зарабатывала ничего, кроме одноразовых выплат от корпоративных директоров. Она написала личные портреты Анны и слепой женщины у ворот Тиволи, а теперь и Лили не осталась незамеченной. Но в конце-концов, кто будет обменивать работы Герды, смелой американки, на работы Эйнара, утонченного датчанина? Какой критик во всей Дании, где художественные стили девятнадцатого века до сих пор считались новыми и сомнительными, посмел бы похвалить ее стиль? Так чувствовала Герда, и даже Эйнар признал, что это может быть правдой.
- Я ненавижу это чувство, - говорила иногда Герда, а её щеки пылали от зависти, которая никак не могла исчезнуть.
Однако одна из картин Герды привлекла некоторый интерес. Это был триптих, нарисованный на шарнирных досках. Герда начала его на следующий день после бала в Мэрии. Триптих изображал девушек в полный рост. Погруженная в свои мысли девушка с усталыми и красными веками. Бледная, напуганная и чрезмерно возбужденная девушка со впалыми щеками. Волосы еще одной выскальзывают из зажима, губы влажны. При рисовании Герда использовала тонкую кроличью кисть и яичную темперу, которая придала коже девушек нежное свечение. Эту картину Герда решила не покрывать лаком. Стоя перед картиной, один или два критика достали свои карандаши из нагрудных карманов. Сердце Герды забилось о ребра, как только она услышала звук карандаша в блокноте. Один критик откашлялся, второй - француз с небольшой серой бородавкой на краю глаза, - спросил Герду:
- Одна из них вы?
Но картина с названием “Тройная Лили” не смогла спасти выставку. Расмуссен, невысокий человек, который недавно отправился в Нью Йорк, чтобы поменять картины Хамершоу и Кпаер на акции металлургических компаний Пенсильвании, упаковывал картины Герды для возвращения.
- Я сохраню одну из девушек для отправки товара, - сказал он, записывая это в своей записной книжке.
Прошло несколько недель. На почту прибыла вырезка из журнала парижского искусства, и в ней упоминалось о галерее Расмуссена. В статье было описано скандинавское современное искусство Дании, а также краткое упоминании множества талантливых людей. Невероятно, но они заметили Герду.
“