Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 44)
Шепли отвел мисс Пейн место на втором этаже Кирпичного корпуса за старым столом Генриетты Ливитт. Здесь мисс Пейн, освободившись наконец от сковывавших ее с детства викторианских предрассудков, воспользовалась своей новообретенной американской независимостью, чтобы работать без передышки. Она приходила в обсерваторию рано, сидела там допоздна и порой не покидала ее стен несколько дней подряд. Вскоре пошли слухи, что над стопками фотопластинок витает призрак мисс Ливитт и поэтому ее лампа горит всю ночь, но это просто круглосуточно трудилась мисс Пейн.
«Она здоровая, но не очень-то крепкая, – обращалась в письме к Шепли из Лондона вдовая мать мисс Пейн, – живет большей частью своим энтузиазмом, и, хотя я рада, что она занята делом, которое ей по душе, временами не могу не тревожиться, вдруг она не дает себе отдыха». Опасения Эммы Перц Пейн разделяли и гарвардские приемные матушки-наседки, Энни Кэннон и Антония Мори, которые пообещали беречь ее дочь. Они были не единственными, кто опекал мисс Пейн. Профессор Эдвард Кинг, все еще отвечавший за фотосъемки в Гарварде, обучил мисс Пейн специфике обращения с несколькими телескопами. Сотрудник ночной смены Фрэнк Боуи помогал ей проявлять фотопластинки и сообщил, что координаты любой новой кометы – прямое восхождение и склонение – могут принести неплохой выигрыш в местной нелегальной лотерее[24].
Высокая, застенчивая, нескладная мисс Пейн и красивая, обаятельная мисс Эймс стали неразлучными подругами, а также партнершами по игре в бридж у мисс Кэннон и ее сестры. Из-за этой неразлучности двух студенток прозвали «созвездием Близнецов». Между собой они любовно называли Шепли «дорогой директор» или просто «ДД». Им нравилась его манера перепрыгивать через ступеньку и непринужденная жизнерадостность, с которой он воодушевлял женщин, трудившихся за скудное жалованье: «Думаю, я с этим справлюсь, значит, и вы справитесь». Мисс Пейн признавалась мисс Эймс, что, можно сказать, молится на ДД – что она готова была бы даже умереть за него. И тем не менее, когда Шепли предложил мисс Пейн продолжить работу мисс Ливитт по фотометрии, она не согласилась. Она сказала, что хотела бы заниматься собственной программой исследований, применить к анализу звездных спектров новые теории строения атома и квантовой физики.
Никто в Гарвардской обсерватории еще не пытался заняться таким исследованием. Никто не мог похвастаться необходимой подготовкой. Но у мисс Пейн за плечами были Ньюнем-колледж и знаменитая Кавендишская лаборатория Кембриджского университета, в которой собрались первопроходцы этих нарождающихся дисциплин. Эта лаборатория была родным домом сэра Джозефа Томсона, лауреата Нобелевской премии 1906 года по физике за открытие электрона. Ученик Томсона Эрнест Резерфорд, которого мисс Пейн описывала как «белокурого великана с громовым голосом», открыл и впервые исследовал атомное ядро, а в 1908 году получил Нобелевскую премию по химии. В дни своего студенчества в Кавендишской лаборатории мисс Пейн узнала о сложном строении «боровского атома» от самого Нильса Бора, нобелиата 1922 года по физике. Хотя ни одна из лекций Бора, которые он читал с сильным датским акцентом, не запечатлелась в памяти мисс Пейн так, как доклад Эддингтона о теории относительности, она сделала неплохие конспекты и сохранила их для дальнейшего использования.
Шепли предоставил мисс Пейн право поступать по своему усмотрению и неограниченный доступ к архиву фотопластинок. Внезапно ее одолел страх перед работой с драгоценными материалами, и она обеспокоенно спросила: «А если я разобью какую-нибудь пластинку?» Тогда, заверил ее Шепли с присущим ему благодушием, она может оставить себе осколки.
Солон и Рут Бейли в марте 1922 года вернулись в Перу, рассчитывая остаться в южной обсерватории на несколько лет. Однако их планы неожиданно изменились, когда через несколько недель после того, как в октябре уехала мисс Кэннон, миссис Бейли перенесла инсульт. У нее было поражено левое полушарие мозга, нарушена речь и частично парализована правая сторона тела. Преданный Бейли ухаживал за ней, консультируясь с местными врачами и полагаясь на помощь служанки. Отчеты о состоянии здоровья Рут он отсылал на север вместе со снимками Большого Магелланова Облака, которое продолжал фотографировать. Шепли, сопереживавший несчастью супругов, хотел избавить их от бремени обязанностей в Арекипе и рассматривал в качестве возможной замены Эдварда Кинга и его жену Кейт. Кинг, которому было шестьдесят два, дружил с Бейли всю жизнь, обладал выдающейся компетентностью и был совершенно не против, но врачи из Гарвардской медицинской школы сочли, что здоровье не позволяет ему заниматься тяжелой работой в высокогорных условиях.
В марте 1923 года на подмогу Бейли в Арекипу приехала Маргарет Харвуд из Нантакетской обсерватории. Она делала снимки через телескоп «Брюс» для Солона и применяла свой послевоенный опыт сотрудничества с Надомной службой Американского Красного Креста в уходе за Рут. «Мне очень нравится здесь работать, – писала она Шепли в июне. – Теперь вторую половину ночи я работаю на "Брюсе". Купол поворачивается достаточно легко, и сам телескоп тоже… Место здесь красивое. Пока нашла только три вида муравьев, и они не сильно отличаются от новоанглийских, но вы лучше разберетесь, когда посмотрите образцы».
В августе миссис Бейли, которая все еще не могла писать и внятно говорить, порекомендовали уехать домой, предполагая, что на уровне моря у нее будет больше шансов на полное выздоровление. Она отправилась в Кеймбридж к сыну и снохе на то время, пока не вернется муж.
Тем временем поиски нового директора для южной станции завели Шепли в обсерваторию Йеркиса в штате Висконсин, куда после Гарварда устроилась на работу Дороти Блок, вторая стипендиатка Пикеринга. Там мисс Блок влюбилась в приезжего астронома по имени Иоаннис Стефанос Параскевопулос (по-английски его называли «Джон Парас»). После свадьбы она уехала с ним в его родную Грецию. Новобрачные совместно работали в Афинской национальной обсерватории, когда Шепли предложил им руководить станцией в Арекипе. Доктор и миссис «Парас» добрались до Перу в декабре 1923 года, и Бейли смог наконец отправиться домой. На прощание круг его давних друзей в этих краях преподнес ему подарок – степень почетного доктора наук старинного Национального университета Сан-Агустина вместе с почетным званием профессора астрономии.
Молодые и энергичные Парасы решили на период облачной погоды в Арекипе переместить обсерваторию и перевезли два телескопа в район медного рудника Чукикамата на севере Чили, на высоту 2700 м. Там под ясным темным небом они сделали множество фотографий, проработав до апреля, пока в Арекипе не улучшилась погода.
Сокращение сезона наблюдений в Арекипе заставило Шепли вернуться к идее Пикеринга перенести Бойденовскую обсерваторию на новое место в Южной Африке, но бюджетные ограничения не позволили ему сделать это. На первом месте стояли более насущные потребности обсерватории. На пожертвования Джорджа Агассиса и других членов Инспекционного комитета директор смог установить в Кирпичном корпусе автоматическую систему пожаротушения. Хотя Пикеринг считал, что кирпичные стены корпуса достаточно защищают от пожара, Шепли видел опасность в деревянных полах, стеллажах, ящиках, столах и прочей офисной мебели.
«С тех пор как в 1850 году в Гарварде был сделан первый фотоснимок звезды под руководством профессора Джорджа Бонда, – напоминал Шепли президенту Лоуэллу, – обсерватория служит хранилищем непрерывно пополняемого собрания астрономических фотографий». Теперь в здании хранилось почти 300 000 стеклянных пластинок. «Снимки, сделанные до 1900 года, особенно важны для изучения движения звезд и изменений их блеска, и они, разумеется, незаменимы, так как дубликатов нет в других обсерваториях». К облегчению обеспокоенных астрономов, новые огнетушители наконец обеспечили архиву ту защиту, которой он заслуживал. Испытания системы показали, что вода, распыляемая из спринклеров, не наносит вреда стеклянной вселенной, которая теперь была еще более надежно укрыта в новых металлических шкафчиках – туда не проникали пыль, плесень и влага.
Еще обсерватории требовались три-четыре дополнительные сотрудницы для работы со снимками. В январе 1924 года, как только закончился стипендиальный период мисс Эймс, Шепли принял ее в штат, чтобы заполнить все еще пустовавшее место Генриетты Ливитт. И хотя Колледж Рэдклифф еще официально не присвоил ей степень магистра наук (приходилось ждать до июня), мисс Эймс уже была готова помогать Шепли в исследовании рукавов спиральных туманностей с целью поиска признаков звездообразования. Целая тысяча новых спиралей только что обнаружилась на одном из свежих снимков из Арекипы, сделанном Бейли через телескоп «Брюс».
Шепли настаивал, чтобы мисс Пейн не ограничивалась магистратурой и продолжала исследования вплоть до получения докторской степени. Очень немногие женщины-астрономы удостаивались такой чести – доктора астрономии были в университетах Нью-Йорка, Калифорнии и Парижа, а мисс Пейн должна была стать первой в Гарварде. Она уже получила в ходе исследований значимые, заслуживающие публикации результаты и собиралась отправить в журнал