Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 43)

Солон Бейли, председатель Комитета МАС по переменным звездам, написал отчет комитета, но попросил Шепли зачитать текст от его имени в Риме. В отчете рисовалось будущее сотрудничество: отныне Франция, Италия и другие страны будут координировать наблюдения по образцу успешного сотрудничества любителей и профессионалов в Американской ассоциации наблюдателей переменных.

В начале 1922 года Харлоу и Марта Шепли не были уверены в том, стоит ли им ехать в Рим. Оба их сына, Уиллис и Алан, зимой тяжело болели воспалением легких, и в какой-то момент родители даже боялись, что Уиллис не выживет. Когда кризис миновал, Шепли все еще сомневался в благоразумности длительной отлучки из обсерватории. Но когда они с Мартой все же решили поехать, это оказало влияние на планы других астрономов, собиравшихся в эту поездку. Шепли позаботился о том, чтобы отплыть на одном корабле с Расселами, и даже убедил Артура Стэнли Эддингтона сдвинуть празднование 100-летнего юбилея Королевского астрономического общества с июня на май ради удобства американских ассоциированных членов, которые уже выехали за океан. После закрытия съезда МАС 10 мая и до начала празднества КАО в Лондоне 29-го Шепли читал в Нидерландах лекции о строении Галактики и посещал немецкие обсерватории в Потсдаме, Мюнхене, Бергедорфе и Бабельсберге.

В середине июня, снова восседая за вращающимся столом Пикеринга в обсерватории, Шепли похвалялся перед Джорджем Агассисом и Инспекционным комитетом успехами поездки: «На 100-летнем юбилее КАО я рассказывал о текущих исследованиях в Гарварде, а также выступил с обращением на специальном заседании Британской астрономической ассоциации. На съезде в Риме астрономы из Гарвардской обсерватории получили 11 мест в восьми из 26 комитетов – большего признания среди американских обсерваторий удостоилась только Маунт-Вилсон; а лично у меня, разумеется, теперь больше членств, чем у всякого другого американского астронома, благодаря широкому спектру моих интересов в Гарварде, и сравниться со мной может в этом отношении только королевский астроном».

Иными словами, Агассису следовало забыть о его сомнениях, достаточно ли компетентен Шепли, чтобы руководить Гарвардской обсерваторией.

Глава двенадцатая

Диссертация мисс Пейн

Казалось бы, Харлоу Шепли должен сожалеть, что ему пришлось бросить гигантские телескопы и прекрасные условия наблюдений в обсерватории Маунт-Вилсон ради жизни в пасмурной метрополии Восточного побережья. Однако, обосновавшись в Кеймбридже, Шепли обнаружил, что его новая должность директора нравится ему больше, чем суровые условия наблюдений. «Наблюдения всегда были для меня очень тяжелым трудом, – признался он в мемуарах. – Я немало "настрадался" в те долгие холодные ночи. Днем же мне не удавалось отоспаться, потому что я наблюдал за муравьями в кустах».

В Гарварде он подружился с давно знакомым ему по переписке мирмекологом Уильямом Мортоном Уилером, которому не раз отправлял склянки с муравьями для определения вида. В преподавательском обеденном клубе Шепли, унаследовавший от Пикеринга ученое звание пейновского профессора практической астрономии, задушевно беседовал с профессорами из других областей и шлифовал свои идеи относительно преподавания астрономии. Хотя у всех старших сотрудников обсерватории – Солона Бейли, Эдварда Кинга и Уилларда Герриша – было профессорское звание, никто из них не имел докторской степени и не вел занятий в Гарварде. Единственный, кто читал вводный курс астрономии в университете, Роберт Уилер Уиллсон, не ассоциировал себя с обсерваторией. Безусловно, Шепли был прав, указывая, что «обсерватория занималась не обучением, а производством знания». Он решил расширить ее задачи и заняться подготовкой аспирантов. Если бы в Гарварде учредили аспирантуру по астрономии, говорил Шепли, Лоуэллу не понадобилось бы импортировать в качестве преемника Пикеринга «выпускника Миссурийского университета из Калифорнии».

Из собственного опыта учебы у Генри Норриса Рассела в Принстоне Шепли было известно, что аспирантам для выживания нужны стипендии. Единственной стипендией, которой располагала Гарвардская обсерватория, была Астрономическая стипендия Эдварда Пикеринга для женщин. Поэтому за аспирантами – то есть за аспирантками – Шепли обратился в женские колледжи. В конце января 1923 года после долгих поисков он принял к себе первую стипендиатку, Аделаиду Эймс.

Мисс Эймс в июне предыдущего года окончила Колледж Вассара с отличием и состояла в обществе Phi Beta Kappa[23]. Она была дочерью армейского офицера, и ей довелось пожить на Филиппинах, объездить Китай, Индию, Египет и Италию еще до того, как она поступила в среднюю школу в Вашингтоне, округ Колумбия. В Колледже Вассара она изучала интегральное исчисление, молекулярную физику и теплопередачу, оптику и спектроскопию – все это она скрупулезно перечислила в заявлении о приеме, поданном в Гарвард. У нее также был опыт работы корреспондентом и редактором студенческой газеты Vassar Miscellany News, который мог лечь в основу ее дальнейшей специализации. Летом и осенью 1922 года мисс Эймс несколько месяцев безуспешно пыталась найти работу журналистки. Теперь она обратилась к своему второму любимому занятию – астрономии. Сходный путь прошел и Шепли. Уже бывалый газетчик на момент своего поступления в колледж в 1907 году, он избрал Миссурийский университет, прослышав о его новой школе журналистики. При зачислении, однако, оказалось, что открытие школы журналистики задерживается на год, и он записался на курсы астрономии, физики и классической филологии. Хорошо владея латынью, он тем не менее вскоре бросил филологию ради практики и инструментов университетской обсерватории.

Так как в 1921–1922 годах стипендиатки Пикеринга не назначались, у фонда накопился банковский процент, что позволило Шепли увеличить размер стипендии. Он предложил мисс Эймс $650 на два семестра вычислений и работы с фотопластинками, а также зачет для аспирантуры Колледжа Рэдклифф. Кроме того, теперь, когда она приняла решение стать астрономом, он разрешил ей начать учебный год сразу же, в весеннем семестре, не дожидаясь осени. Когда она приехала, он поручил ей работу над одним из аспектов своей любимой проблемы – расстояния и распределение звезд внутри Млечного Пути. На снимках из Арекипы мисс Эймс определяла и уточняла видимый блеск двух сотен южных звезд. Также она оценивала их истинную, или «абсолютную», величину по интенсивности отдельных линий в спектрах. Затем она рассчитывала разницу между видимой и абсолютной светимостью с учетом возможной погрешности, чтобы установить расстояние до этих звезд.

«Мисс Эймс, новая стипендиатка Пикеринга, работает не покладая рук над абсолютными звездными величинами», – отмечала мисс Кэннон в дневнике в понедельник 12 февраля. Позднее, на той же неделе, она повторила: «Мисс Эймс, новая стипендиатка, отлично справляется». В марте мисс Кэннон написала Каролине Фёрнесс, бывшей преподавательнице новенькой в Колледже Вассара, о том, что «мисс Эймс демонстрирует умение и старание, притом, по-видимому, питает большой интерес к проблеме абсолютных величин». К маю гарвардский информационный бюллетень опубликовал статью «Расстояния до 233 южных звезд», подготовленную в соавторстве Харлоу Шепли и Аделаидой Эймс. Введя эту новую форму признания, Шепли превзошел самого Пикеринга. Покойный директор почти все бюллетени писал единолично, всегда ссылаясь на других внутри текста, но подписывался только лично. Шепли поместил имена исследователей на первую страницу, прямо под заглавием.

Осенью 1923 года у мисс Эймс появилась однокашница по аспирантуре – Сесилия Хелена Пейн, которая прибыла аж из Кембриджа (того, что в Англии). Мисс Пейн заинтересовалась астрономией во время солнечного затмения 1919 года на Принсипи, доказавшего правоту Эйнштейна. Хотя она и не участвовала в экспедиции, но слушала лекцию ее руководителя Артура Стэнли Эддингтона на первом курсе в Ньюнеме – женском колледже Кембриджа, где изучала ботанику, физику и химию. Как выразилась мисс Пейн, доклад ее «как громом поразил». Эддингтон так вдохновил ее, что она вернулась в общежитие и записала все его слова по памяти, после чего три ночи не могла уснуть – настолько перевернулась у нее в голове картина мира. Встретившись с великим Эддингтоном на дне открытых дверей в университетской обсерватории, она сообщила о своем желании стать астрономом. Он поддержал мисс Пейн, сказав, что не видит «непреодолимых препятствий». Другие профессора считали, что любой англичанке в этой области светит в лучшем случае успех любительницы и вакансия учителки. Но мисс Пейн не сдавалась. Она добавила в свою программу курсы по астрономии, читала профессиональные журналы, училась вычислять орбиты, вновь открыла давно стоявшую без дела обсерваторию Ньюнема, где имелся маленький телескоп, и с его помощью принялась изучать небо.

В 1922 году однокурсница свозила мисс Пейн в Лондон на выступление Харлоу Шепли перед Королевским астрономическим обществом. Имя Шепли она уже знала по статьям о шаровых скоплениях, написанным им в Маунт-Вилсон, но при личной встрече ее удивили его молодость и манеры. «Он говорил с необычайной непосредственностью, – писала мисс Пейн, – передавая реальность картины космоса искусными мазками. Передо мной был человек, который прогуливался среди звезд и рассказывал о них, как о старых знакомых». Потом, когда ее представили докладчику, она сказала, что хотела бы работать с ним в Америке, и Шепли в шутку ответил: «Когда мисс Кэннон уйдет на пенсию, вы сможете занять ее место». Конечно, это была шутка, но мисс Пейн ухватилась за нее как за повод для надежды. На следующий год она окончила колледж и, подталкиваемая обещанием стипендии Пикеринга со стороны Шепли, собрала другие стипендии и гранты, чтобы оплатить свой переезд за границу.